Фемистокл

Авторы О. А .Котова Т. Е Лискова.

Рабочая тетрадь.
Вопросы.

Прочитай в учебнике рубрику «Человек в истории»
Известный афинянин — полководец Фемистокл ( около V века до н.э.) убедил сограждан создать для успешной борьбы с Персией военный флот, сыгравший решающую роль в победе Греции в морской битве при Саламине, но был обвинен в предательстве и изгнан из города.
Афинянин Аристид (около V века до н.э.) несмотря на свою репутацию справедливого и неподкупного, был заподозрен в желании захватить власть и также был изгнан из Афин.

Как ты думаешь, что объединяет эти факты? Почему именно известные люди иногда оказывались под подозрением у своих сограждан?

@@@@@@@@@@@@@

Убей меня Бог, я целый вечер думаю, как же объяснить, что с одной стороны некий демократический суд НЕ ВСЕГДА справедлив к тем, кто сделал много добра, а с другой стороны он все равно основывается на принципах справедливости.
Приходят в голову какие-то гадостные примеры из дня сегодняшнего. Басманное правосудие… Кыш, кыш…

Ну а на вопрос, почему именно известные люди всегда оказывались под подозрением, ответ простой и однозначный. Народ всегда не тот. Что в V веке до н. э, что в XXI н.
А где взять другой народ? Проблема.

Но ребенок ответил в соответствии с целями и задачами образовательного процесса.

-Известным всегда завидуют, и всегда есть желающие занять их место,- написал он.
И спорить я с ним не стала. Ни к чему.

У этого термина существуют и другие значения, см. Битва при Артемисии (значения).

Битва при Артемисии
Основной конфликт:
Греко-карфагенские войны
Дата конец VI века до н. э.
493—490 до н. э.
после 485 до н. э.
Место мыс Артемисий
(современный мыс Нао, Испания)
Причина борьба за торговые пути
Итог победа массалиотов
Противники

Карфаген

Массалия

Командующие

неизвестно

Гераклид Миласский

Битва при Артемисии — морская битва конца VI — начала V века до н. э. (надёжной датировки нет) между карфагенянами и греками-массалиотами под командованием Гераклида Миласского. Завершилась победой последних. Известна только по небольшому фрагменту из труда Сосила Лакедемонского (больше от этого произведения ничего не сохранилось).

Информация в источнике и проблемы датировки

В дошедшем до нас отрывке из труда Сосила Лакедемонского, посвящённого деяниям Ганнибала, автор рассказывает от некой битве между карфагенским и объединённым римско-массалийским флотами в ходе Второй Пунической войны (вероятно, битве при Эбро 217 года до н. э.). При этом он делает экскурс в историю, поясняя, что победой римляне обязаны своим греческим союзникам, которые применили тактику, уже приносившую им успех в столкновениях с пунийцами в прошлом.

Многие детали, связанные с непосредственной причиной столкновения, продолжительностью и результатами войны, установить невозможно. По мнению И. Ш. Шифмана, весьма вероятно, что столкновение карфагенян с массалиотами произошло вскоре после битвы при Алалии. Одним из этапов этой борьбы, видимо, было разрушение карфагенянами греческой колонии Майнаки, основанной, как и Массалия, фокейцами.

Ход битвы и последствия

Согласно Сосилу, массалиоты добились победы благодаря применённому Гераклидом Миласским тактическому приёму др.-греч. διέκπλους — прорыву через строй кораблей противника. Ранее Гераклид был одним из предводителей карийцев в масштабном восстании против персов: под его командованием восставшие уничтожили большую персидскую армию в сухопутном сражении. После поражения, он, вероятно, бежал на запад, как это сделал и другой руководитель антиперсидского восстания — Дионисий Фокейскийruen.

Был ли после этого заключен официальный мир и на каких условиях, неизвестно. Возможно, что эта битва предотвратила распространение карфагенской власти на юго-восточное побережье Пиренейского полуострова. Но Южная Испания и район Гибралтарского пролива оказались под властью Карфагена.

Альтернативные интерпретации

П. Бош-Гимпера полагает возможным связывать фрагмент Сосила с отрывками из Юстина и Фукидида, рассказывающими о войнах массалиотов с Карфагеном. Однако слишком общее сообщение Фукидида невозможно отнести к определённому историческому событию. Сообщение Юстина о союзе массалиотов с «испанцами» делает невозможным построение П. Бош-Гимперы, поскольку под «испанцами» источник мог иметь в виду только тартесситов. По мнению Феликса Якобиruen, в отрывке Сосила речь идёт о неизвестном столкновении во время Ионийского восстания у одноимённого мыса в Восточном Средиземноморье. Но тогда непонятно, почему историк включил этот рассказ в книгу, посвящённую походам Ганнибала, и к тому же связал его с военными действиями массалиотов против Карфагена во время Второй Пунической войны.

Примечания

Литература

Первичные источники

Вторичные источники

Кривонос В. Ш. д.ф.н., проф. Самарского гос. пед. ун-та (Самара) / 2009

О детях Манилова, Фемистоклюсе и Алкиде, как и о других детях, появляющихся на страницах «Мертвых душ», как и вообще о детских образах в гоголевских произведениях, нет специальных работ; может, потому такие работы и не пишутся, что тема детей и детства — не просто не основная и не одна из ведущих у Гоголя, но и не суть гоголевская, если сравнивать его творчество, например, с творчеством Достоевского или Л. Толстого. Так что остается в силе до сих пор всерьез не оспоренное мнение В. В. Розанова, что Алкид и Фемистоклюс — всего лишь «жалкие куклы, злая издевка над теми, над кем никто никогда не издевался»1, «куклы, жалкие и смешные, как и все прочие фигуры «Мертвых душ»»2.

В. В. Розанов, сделав акцент на «гротескной природе гоголевской поэтики»3 уловил и отметил важные, бесспорно, особенности изображения гоголевских персонажей, в том числе и интересующих нас Фемистоклюса и Алкида, с тем, однако, существенным уточнением, что в «Мертвых душах» «нет уже собственно гротескных образов куклы, маски, автомата», хотя «след гротескных образов остался», ощущаемый «в особой подаче деталей, портрета, обстановки, в особом развитии сравнений и т. д.»4. Остался этот гротескный след и в образах маниловских детей, но выражает он, конечно же, не злую издевку над символическим толкованием детскости и фигуры дитяти5, а понимание автором места детских образов в общей картине маниловского мира:

«— Какие миленькие дети, — сказал Чичиков, посмотрев на них; — а который год?

— Старшему осьмой, а меньшему вчера только минуло шесть, — сказала Манилова.

— Фемистоклюс! — сказал Манилов, обратившись к старшему, который старался высвободить свой подбородок, завязанный лакеем в салфетку. Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое отчасти греческое имя, которому, неизвестно почему, Манилов дал окончание на юс, но постарался тот же час привести лицо в обыкновенное положение.

— Фемистоклюс, скажи мне, какой лучший город во Франции?

Здесь учитель обратил все внимание на Фемистоклюса и, казалось, хотел ему вскочить в глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул головою, когда Фемистоклюс сказал: Париж.

— А у нас какой лучший город? — спросил опять Манилов.

Учитель опять настроил внимание.

— Петербург, — отвечал Фемистоклюс.

— А еще какой?

— Москва, — отвечал Фемистоклюс.

— Умница, душенька! — сказал на это Чичиков. — Скажите, однако ж… — продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к Маниловым. — Я должен вам сказать, что в этом ребенке будут большие способности.

— О, вы еще не знаете его! — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс! — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?

— Хочу, — отвечал Фемистоклюс,жуя хлеб и болтая головой направо и налево.

В это время стоявший позади лакей утер посланнику нос и очень хорошо сделал, иначе бы канула в суп препорядочная посторонняя капля» (VI, 30-31).

Было указано, что у показавшего «несколько детских фигур» Гоголя «нет детской психологии»6; нет ее, добавим, в том смысле, в каком можно говорить о детской психологии у того же Достоевского или Л. Толстого, потому что у Гоголя вообще нет психологии в этом смысле, однако, как уже замечено про гоголевские типы, «несмотря на весь гиперболизм их художественной формы, нельзя не увидеть и подлинной психологической правды, лежащей в основе их «душевных движений», какому бы комическому заострению ни подвергались они под пером художника»7. Есть психологическая правда и в том, как изображены и как ведут себя Фемистоклюс и Алкид, чьи имена-цитаты8 прозрачно намекают на источник номинации (это Фемистокл, государственный и военный деятель из Афин, и названный при рождении Алкидом Геракл, величайший герой в древнегреческой мифологии, сын бога Зевса и Алкмены, жены фиванского царя Амфитриона) и на потенциально героическую биографию носителей имен, предуказывающихразвитие жизненного сюжета в соответствии с прототипическим сценарием.

Фемистоклюс и Алкид получили имена не по христианским святцам, но названы были — и названы не случайно — в честь древнегреческих героев, героя исторического и героя мифологического; так проявились эстетические предпочтения Манилова, сложившиеся под влиянием культуры сентиментализма (массовой его разновидности), включая и моду на античные имена, следствие мифологического просвещениярусского общества, активно проводившегося в XVIII веке с целью европеизации страны9. Популяризация античной мифологии и истории становится в это время мероприятием государственного значения10. Примечательно, что Манилов, пребывая в растерянности от странной просьбы продать мертвые души, интересами государства прежде всего и озабочен; его волнует, «не будет ли эта негоция не соответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России?» (VI, 35). И успокаивается, когда Чичиков заверяет его, «что казна получит даже выгоду, ибо получит законные пошлины» (VI, 36). Кощунственного характера чичиковского предложения он как будто не замечает: гражданские постановления важнее для него, чем христианские ценности. Давая детям языческие имена, Манилов и в этом акте вряд ли усматривал какой-либо кощунственный смысл, поскольку они включены пусть и не в христианские, но зато в государственные святцы.

В армии Манилов «считался скромнейшим, деликатнейшим и образованнейшим офицером» (VI, 25). Если эпитеты скромнейший и деликатнейший имеют отношение к маниловскому бытовому сентиментализму, то эпитет образованнейший как раз и предполагает знакомство с античной историей и мифологией, пригодившееся при наречении детей знаковыми именами. О важности для Манилова интересов государства говорит не только сопровождавшее его вопрос Чичикову «такое глубокое выражение», показавшеесявдруг «во всех чертах лица» и «в сжатых губах», «какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела» (VI, 35-36), но и развертывающийся в его воображении сюжет, «что они вместе с Чичиковым приехали в какое-то общество, в хороших каретах, где обворожают всех приятностию обращения, и что будто бы государь, узнавши о такой их дружбе, пожаловал их генералами» (VI, 39). Внезапное повышение в чине, чему способствует приятность обращения, по достоинству оцененная государем, совершается в пространстве мечты. Можно думать, что порождаемые именно этим пространством государственные соображения11 определяют и мотивируют выбор Маниловым детских имен, сразу повышающих новорожденных в ранге, превращая их в будущих героев, соответствующих дальнейшим видам России12.

Назвав младшего сына Алкидом, Манилов вполне мог вообразить себя не министром и не генералом даже, а кем-то вроде самого Зевса. Недаром же для Фемистоклюса прочит он дипломатическое поприще: для всемогущего Зевса нет ничего невозможного. Чичиков, например, уверен, что председатель палаты «мог продлить и укоротить по его желанью присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера, длившему дни и насылавшему быстрые ночи, когда нужно было прекратить брань любезных ему героев или дать им средство додраться» (VI, 139). Так что примеры из античной мифологии воодушевляют в гоголевской поэме не одного Манилова. О том, что античное язычество действительно служило для чувствительного Манилова образцом, свидетельствует и надпись, которой была украшена беседка в его усадьбе: «Храм уединенного размышления» (VI, 22). Описание маниловской усадьбы Е. А. Смирнова сравнивает с картинами дантовского первого круга: «Об обитающих в Лимбе героях-язычниках (реально существовавших и мифологических) невольно напоминают имена Фемистоклюса и Алкида»13. Эти имена соприродны маниловскому миру, где сентименталистски окрашенные мечтания питаются усадебным патриотизмом.

Номинация детей Манилова выглядит не только не случайной, но весьма знаменательной. Сквозь образы Фемистоклюса и Алкида, собственные имена которых оказываются и именами нарицательными, просвечивает пародируемый план, придающий как изобразительным деталям, так и самим именам «двойной оттенок»14. Ср.: «Какой злой иронией проникнут у Гоголя рассказ о приготовлении детей в дипломаты, когда они еще не умели утереть своего носа»15. Но здесь у Гоголя не «злая ирония», а именно пародия.

Древнегреческие мифы и их герои не раз подвергались в мировом словесном творчестве пародийно-травестирующей обработке; исключительно популярной была, например, фигура «комического Геракла»16. В случае Гоголя речь идет не о пародировании «эпической героизации»17, а о пародийной имитации биографических историй значимых фигур древнегреческой истории и мифологии.

Так, древний Фемистокл еще в детстве «был полон бурных стремлений» и «сам развивал в себе наклонность к подвигам и к общественной деятельности»; его учитель «не раз говаривал ему: «Из тебя, мальчик, не выйдет ничего посредственного, но что-нибудь очень великое, — или доброе, или злое!»»18. В «Мертвых душах» воинственность Фемистоклюса заставляет учителя принять «суровый вид»: «Это было у места, потому что Фемистоклюс укусил за ухо Алкида, и Алкид, зажмурив глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом, но, почувствовав, что за это легко можно было лишиться блюда, привел рот в прежнее положение и начал со слезами грызть баранью кость, от которой у него обе щеки лоснились жиром» (VI, 31). В характере будущего героя, которого ожидает что-нибудь очень великое, вдруг обнаруживается нечто злое, признак заключенных в нем дурных задатков.

Древний Фемистокл отличался не только военными, но и дипломатическими способностями: «Но главная заслуга Фемистокла та, что он положил конец междоусобным войнам в Элладе и примирил отдельные государства между собою, убедив их отложить вражду ввиду войны с Персией <…>»19. Понятно желание Манилова видеть своего сына посланником:данное ему и звучащее как отчасти греческое имя20 просто обязывает следовать историческому образцу.

Алкид-Геракл, не рассчитав силы удара, убил кифарой своего учителя музыки Лина, прибегнувшего к наказанию, а у глашатаев царя Эргина, требовавших дань с фиванцев, он отрубил носы, уши и руки и отослал их вместо дани21. В «Мертвых душах» эти эпизоды из биографии мифологического героя подаются в пародийном освещении и откровенно травестируются. Прощаясь с детьми Манилова, Чичиков увидел, что те «занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже не было ни руки, ни носа»; Фемистоклюсу, учитывая его воинственные наклонности, он собирается привезти саблю, Алкиду тоже обещает подарок с намеком:

«— А тебе барабан; не правда ли, тебе барабан? — продолжал он, наклонившись к Алкиду.

— Парапан, — отвечал шепотом и потупив голову Алкид.

Желания маниловских детей и в самом деле выглядят вполне невинными. Они хоть и оставили деревянного гусара без руки и без носа, что вызывает комические ассоциации с поступком Геракла, жестоко обошедшегося с царскими глашатаями, но барабану уж точно не грозит роль мифологической кифары: этим ударным музыкальным инструментом робкий Алкид вряд ли решится ударить своего строгого учителя.

Чичиков называет Фемистоклюса и Алкида «миленькие малютки» и «мои крошки» (VI, 38). Однако используемые Чичиковым для смягчения речи уменьшительные формы связаны скорее с сентиментальной атмосферой маниловского дома, в которую он успел погрузиться, чем с христианским образом дитяти22. В детях Манилова действительно нет, что так возмущало В. В. Розанова, черт, свойственных символическому евангельскому образу; они явно от «мира сего», а не от «царства небесного», а их комическое изображение имеет отношение к серьезной теме (которую будет развивать потом Достоевский) «происхождения зла, первого отклонения от чистоты и невинности»23.

Дело, разумеется, не в том, что их небесными патронами выступаютдревнегреческие герои, а не христианские святые, и что через данные им языческие имена они могут получить поддержку именно этих героев, а не святых. Чичиков, например, носит знаковое для христианской традиции имя Павел24, но особой святостью его образ жизни и его поступки не отличаются. Манилову он предлагает передать ему или уступить «не живых в действительности, но живых относительно законной формы» (VI, 34), а в разговоре с Собакевичем «никак не назвал души умершими, а только несуществующими» (VI, 101). Тема несуществующего, актуализируя проблему зла и его происхождения25, принципиально важна как для поведения приобретателя мертвых душ, так и для картины маниловского мира.

Знаменательна в этом смысле путаница названий деревни Манилова и несуществующей Заманиловки:

«На вопрос, далеко ли деревня Заманиловка, мужики сняли шляпы, и один из них, бывший поумнее и носивший бороду клином, отвечал:

— Маниловка, может, а не Заманиловка?

— Ну да, Маниловка.

— Маниловка! а как проедешь еще одну версту, так вот тебе, то есть так прямо направо.

— Направо? — отозвался кучер.

— Направо, — сказал мужик. — Это будет тебе дорога в Маниловку; а Заманиловки никакой нет. Она зовется так, то есть ее прозвание Маниловка, а Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом, каменный, в два этажа, господский дом, в котором, то есть, живет сам господин. Вот это тебе и есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет никакой здесь и не было» (VI, 22).

Между тем и Маниловка, подобно Заманиловке, которой тут вовсе нет, обладает свойством заманивать и морочить, обнажая значимые признаки «локуса «кажимостей»»26. С обманным местом, где на всем лежит отпечаток мнимости и фиктивности, связаны и имена маниловских детей.

Рассуждения Манилова демонстрируют его склонность к пустой мечтательности, «чтобы этак расшевелило душу, дало бы, так сказать, паренье этакое» (VI, 29); примечательно, что все задуманные им «прожекты так и оканчивались только одними словами» (VI, 25). Чичикова, чья странная просьба ставит его в тупик, Манилов принимает за такого же, как и он сам,любителя слов: «Может быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?» (VI, 35). Чичиков, однако, ссылается на «закон», перед которым будто бы немеет: «Последние слова понравились Манилову, но в толк самого дела он все-таки никак не вник <…>» (VI, 35). Так и имена (то есть слова), выбранные им для детей, Манилову безусловно понравились, но в толк самого дела он все-таки и здесь не вник; получилось, что имена были даны для красоты слога.

При первом знакомстве Манилов показался Чичикову «обходительным и учтивым» (VI, 16). Зато у Фемистоклюса и Алкида обходительность и учтивость, судя по их поведению, явно отсутствует; видно, что воспитанием детей Манилов, у которого «хозяйство шло как-то само собою» (VI, 25), не занимается, предпочитая, чтобы и оно шло как-то само собою27. Потому воспитание и передоверено учителю, не случайно производящему столь комичное впечатление28. Так, заметив, что хозяин и гость «были готовы усмехнуться», он «в ту же минуту открывал рот и смеялся с усердием. Вероятно, он был человек признательный и хотел заплатить этим хозяину за хорошее обращение» (VI, 31). Это такой же фиктивный учитель, как фиктивны занимающие Манилова «прожекты», как фиктивно все, имеющее отношение к перепутанной с несуществующей Заманиловкой Маниловке.

Изумившие Чичикова отчасти греческие имена воплощают в себе пустые мечтания Манилова о героическом будущем его детей. Эти несуразные имена сродни несуразному мосту, который строится в воображении Манилова29. Была отмечена показательная неопределенность его характера: «Все в Манилове — неизвестно; все — фикция <…>»30. Ср.: «В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: какой приятный и добрый человек! В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: чорт знает, что такое! и отойдешь подальше <…>» (VI, 24). Фиктивностью отмечены и его мечтания. Имена древнегреческих героев, обнажая пласт пародийной античности в поэме, характеристикой детей Манилова не служат и не определяют их будущую судьбу31. В гоголевской поэме они выполняют другую функцию. Фемистоклюс и Алкид — это не только имена-цитаты и пародийные имена-двойники32,нопрежде всего имена-фикции, соответствующие картине маниловского мира, где все, подобно самому Манилову, поистине «ни то ни се». (VI, 25).

Примечания

2. Там же. С. 142.

3. Манн Ю. В. Поэтика Гоголя. Вариации к теме. М., 1996. С. 360.

4. Там же. С. 263.

5. Ср.: Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1977. С. 172-173.

6. Мильдон В. И. Эстетика Гоголя. М., 1998. С. 34.

7. Смирнова Е. А. К вопросу о психологизме в творчестве Гоголя // Филологический сборник. Л., 1970. С. 68.

8. Об интертекстуальном потенциале имени, выступающем в роли цитаты (таковы имена литературных и мифологических персонажей, исторических деятелей и др. ), и о функции имени-цитаты см.: Виноградова Н. В. Имя персонажа в художественном тексте: функционально-семантическая типология: Автореф. канд. дис. Тверь, 2001. С. 17-18.

10. Там же. С. 491.

11. Соображения эти вряд ли свидетельствуют о том, «что в Манилове есть определенные признаки принадлежности его к высшему бюрократическому слою России» (Лихачев Д. С. Социальные корни типа Манилова // Лихачев Д. С. Литература — реальность — литература. Л., 1984. С. 32), хотя государственной бюрократии и государю как ее главе были не чужды увлечения «в сентиментальном духе» и такого же рода «излияния чувств» (Там же. С. 33, 35).

12. Показательно уподобление О. Сомовым в опубликованном в 1832 году «Алкиде в колыбели» Алкиду-Гераклу России, судьбу которой «предрекла сия замысловатая басня древности»: «Кто ныне в тебе не узнает Алкида возмужалого?» (Сомов О. М. Были и небылицы. М., 1984. С. 286).

13. Смирнова Е. А. Поэма Гоголя «Мертвые души». Л., 1987. С. 129.

14. Тынянов Ю. Н. Достоевский и Гоголь (к теории пародии) // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 212.

16. См.: Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 419-420.

17. Там же. С. 421.

18. Плутарх. Избранные жизнеописания: В 2 т.: Пер. с древнегр. М., 1986. Т. I. С. 216.

19. Там же. С. 221.

22. Ср.: Аверинцев С. С. Указ. соч. С. 175-176.

24. Ср. актуальную для «Мертвых душ» травестийную параллель между Чичиковым и апостолом Павлом: Гольденберг А. Х. Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя. Волгоград, 2007. С. 131, 136.

25. См.: Лосский Вл. Догматическое богословие: Пер. с фр. // Мистическое богословие. Киев, 1991. С. 304-305.

26. Фарино Е. Введение в литературоведение. СПб., 2004. С. 499.

27. Что, конечно, не красит Манилова, если вспомнить, что Гоголь «смысл воспитания видит прежде всего в том, чтобы дать выявиться природным добрым началам в человеке» (Смирнова Е. А. Гоголь и идея «естественного» человека в литературе XVIII в. // XVIII век: Русская литература XVIII века: Эпоха классицизма. М.; Л., 1964. Сб. 6. С. 290).

28. Ср.: «Учитель у Гоголя неизменно комичен» (Турбин В. Н. Герои Гоголя. М., 1983. С. 30). Вообще-то не все изображенные Гоголем учителя комичны, но комичность учителя Фемистоклюса и Алкида несомненна.

29. В образах маниловского воображения проявляется «гротескная поэтика несуразности» (Манн Ю. В. Еще раз о мосте Манилова и «тайне лица» // Манн Ю. В. Диалектика художественного образа. М., 1987. С. 266).

30. Белый А. Мастерство Гоголя. М., 1996. С. 98.

32. См. об идее двойника героя в пародии: Фрейденберг О. М. О пародии // Труды по знаковым системам. Тарту, 1973. Т. VI. С. 495.

К списку научных работ

Краткая биография

Имя: Фемистокл Годы жизни: около 524 — 459 года до н. э. Государство: Греция Сфера деятельности: Афинский государственный деятель и полководец Величайшее достижение: Стратег, чей акцент на военно-морскую мощь и военное мастерство сыграли важную роль во время персидских войн

Фемистокл (ок 524 — 459 г до н. э.) был Афинским государственным деятелем и полководцем (стратегом), чей акцент на военно-морскую мощь и военное мастерство сыграли важную роль во время персидских войн, победа в которых гарантировала, что Греция пережила свою самую большую угрозу. Как писал историк Фукидид в своей «истории Пелопоннесской войны», » Фемистокл был человеком, проявлявшим несомненные признаки гения; в этом отношении он имеет право на наше восхищение, совершенно исключительное и беспрецедентное. Блестящий стратег и хитрый политик, он, возможно, слишком жаждал славы и власти для собственного блага, но Фемистокл, без сомнения, был одной из самых важных и ярких фигур классических Афин.

Ранняя жизнь

О его ранней жизни мы знаем мало, за исключением того, что Фемистокл происходил не из аристократической семьи, а из более скромной семьи среднего класса, что было необычно для тех, кто в то время достигал высших эшелонов власти в Афинах. Кроме того, мы знаем, что его мать не была афинянкой, а отец происходил из семьи Ликомидов. По словам Плутарха, Фемистокл не был особо одаренным студентом и проводил свободное время в юности, сочиняя и исполняя речи. Плутарх также сообщает нам, что у него были две дочери, которых звали Сибарис и Италия, и один сын, которого Фемистокл однажды назвал самым могущественным человеком в Греции.

«Однажды он в шутку сказал, что его сын, избалованный матерью, а через нее и самим собой, был могущественнее любого человека в Греции: «ибо афиняне повелевают греками, я повелеваю афинянами, его мать повелевает мной, а он повелевает ей».

Ставший архонтом (одно из высших правительственных званий в древности) в 493 году до н.э, Фемистокл начинает укреплять афинский порт Пирей и превращает его в крупнейшую военно-морскую базу в греческом мире. Как говорит Фукидид ‘ «он всегда советовал афинянам, если настанет день, когда они будут стеснены сушей, спуститься в Пирей и бросить вызов миру своим флотом». Это было началом того, что Афины стали значительной и устойчивой морской державой в Древнем Средиземноморье.

Все еще убежденный в том, что это путь вперед для города, Фемистокл десять лет спустя, в 483 году до н. э., использовал предлог продолжающегося конфликта с Эгиной, чтобы подтолкнуть излишки доходов от серебряных рудников Лауриона, который будет использоваться для постройки военных кораблей, расширяя афинский флот с 70 до 200 кораблей, и таким образом быть готовым к Персидскому вторжению. Сосредоточившись на военно-морской мощи, Фемистокл также заручился Божественной поддержкой оракула Аполлона в священных Дельфах. Он истолковал обычно туманное заявление Оракула о том, что «только деревянная стена защитит вас», как означающее, что не фортификационные стены, а деревянные корабли были лучшей защитой Афин от вторжения.

Персидская война

Персия вторглась в Грецию в 490 году до н. э., но армия Дария была лихо разбита в битве при Марафоне-наземной битве гоплитов и лучников с мечами. Разгром могущественной Персии придал грекам уверенность, и победа праздновалась как никакая другая, но в данном случае это было лишь незначительным отступлением от планов вторжения Персии. Преемнику Дария Ксерксу предстояло возглавить еще большую армию на греческой земле в 480 году до н. э. В период между этими двумя нападениями Фемистокл обеспечил политический контроль над Афинами, сумев даже изгнать своих великих соперников Ксантиппа в 484 году до нашей эры и Аристида в 482 году до нашей эры.

С Фемистоклом на вершине политического древа Афины стремились укрепить свой флот и практически отказаться от традиционного гоплита — солдата греческой войны. Тяжело бронированный, с мечом и огромным щитом, медлительный гоплит был переведен на быстроходные военные корабли-трирему с тройным рядом весел. Встреча с врагом на море, таран оппозиции и завершение работы с небольшой командой гоплитов были бы стратегией Фемистокла, чтобы увидеть самую большую угрозу Греции.

Битва при Саламине

Персидская армия была встречена на горном перевале Фермопил небольшой группой греков во главе со спартанским царем Леонидом. Они удерживали перевал в течение трех дней, и в то же время грекам с афинским контингентом во главе с Фемистоклом удалось сдержать персов в нерешительной морской битве при Артемиде. Такова была вера Фемистокла в свое морское превосходство, он приказал оставить Афины (если верить надписи III века до н. э., известной как «указ Фемистокла» из Троезена). Тем временем объединенный греческий флот в сентябре перегруппировался у острова Саламина в Сароническом заливе к западу от Пирея.

Флот включал корабли примерно из 30 городов-государств, в частности из Коринфа и Эгины, и в общей сложности насчитывал около 300 кораблей. Фемистокл командовал Афинским контингентом, самым многочисленным во флоте, насчитывавшим около 200 кораблей. Персидский флот, хотя и сильно преувеличенный древними писателями, был, вероятно, больше, имея около 500 кораблей.

В этот момент некоторые греческие государства высказались за отказ от Афин и морского конфликта; вместо этого они предложили укрепить Коринфский перешеек. Тогда Фемистокл, возможно, сообщил персам об этой возможности. Он также приказал ионийцам и карийцам из армии Ксеркса распространить весть о том, что их верности нельзя доверять в случае битвы. Эти смешанные сообщения и возможные признаки фракций в греческой коалиции побудили персов к действиям, так что они двинулись ночью и заблокировали проливы, не давая греческому флоту покинуть свои позиции. Хитрый Фемистокл побуждал колеблющихся греков к действию, отвечая одному из командиров: «те, кто остался на стартовой линии, никогда не увенчаны венком победителя». Он получит свое морское сражение и именно там, где хочет — в Саламинском проливе.

Когда рассвело, битва началась. Греки отступили и втянули большой персидский флот в узкий пролив. Кроме того, Фемистокл знал, что в определенное время дня подует ветерок и поднимется сильная зыбь, и персы будут к этому не готовы. В этой суматохе персы были лишены маневренности, их корабли были мощными, но малоподвижными, их пространство было еще более ограничено из-за того, что их корабли заходили с тыла, и у их моряков не было берега, куда они могли бы отступить после того, как их судно было потоплено, в отличие от греков. Греки побеждали, уничтожая персидские корабли по одному, подгоняемые сознанием того, что они сражаются за свою жизнь. Фемистокл считался героем и даже удостоился почестей от великого города-соперника Афин-Спарты.

Ксеркс вернулся домой в Сузы, но персидская сухопутная армия, которой теперь командовал Мардоний, по-прежнему представляла серьезную угрозу, и обе стороны снова столкнулись, на этот раз на суше у Платеи в августе 479 года до н. э. Этими войсками командовали Ксантипп и Аристид, вернувшиеся из изгнания, и о Фемистокле не упоминается. И снова греки, выставив самую большую армию гоплитов, когда-либо виденную, выиграли битву, которая окончательно положила конец амбициям Персии в Греции.

Фемистокл Восстанавливает Афины

Персидские войны завоевали свободу, которая позволила Греции пережить невиданный ранее период художественных и культурных усилий, которые на протяжении тысячелетий составляли основу западной культуры. Еще быстрее Фемистокл укрепил Афины и Пирей, а также основал кладбище Керамикос. Чтобы Греция могла противостоять любым будущим атакам, Делийская лига была сформирована в 477 году до н. э. Это была Федерация греческих городов-государств во главе с Афинами.

Афины никогда не были в таком сильном положении, но карьера Фемистокла, к сожалению, находилась в свободном спуске вниз. Он оказался, после обвинений во взяточничестве, святотатстве и подозрительной связи со спартанским предателем Павсанием, изгнанным из города с 476 по 471 год до нашей эры. Тень Фемистокла осталась, по крайней мере в искусстве, как это было в 472 году до н. э., когда великий драматург Эсхил создал своих персов, которые описали последствия Великой Победы Фемистокла и Афин при Саламине.

По иронии судьбы, после недолгого пребывания в Аргосе, а затем в Керкире (Корфу) Фемистокл бежал из Греции на торговом судне и был принят в Персии Артаксерксом I. Он был назначен губернатором в городе Магнезия Ионии (сейчас территория Турции), где чеканились монеты с его именем. Понятно, что афиняне восприняли это как измену и официально объявили Фемистокла предателем, приговорили его к смерти и конфисковали все его имущество. Фемистокл умер в Магнезии вскоре после этого, и ходили слухи, что его могли отравить или что он даже покончил с собой. Фукидид утверждал, что его кости были тайно возвращены в Афины и перезахоронены там, но тот факт, что его сын продолжал править в Магнезии, и была построена гробница для великого афинянина, говорит о том, что это маловероятно. Однако несмотря на то, что в конце жизни Фемистокл стал практически предателем родины, нельзя не учитывать его великих заслуг перед Отечеством, особенно в период опасности персидского вторжения.

Не пропустите новые материалы. Подписывайтесь на нас в Яндекс.Дзен. Подписаться Метки: Артаксеркс I, Афины, Битва при Артемиде, Битва при Саламине, Греция, Ксеркс, Мардоний, Персия, Фукидид

Записи созданы 7201

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх