Потом домой

Беспокойные девяностые

(Отрывок из мемуаров)

Петербург, у меня ещё есть адреса

Бывало на работе вызовет меня к себе торжественно улыбающийся начальник отдела, – ну ясно: опять у кого-то из уважаемых сотрудников очередной юбилей и мне, как всегда, поручается официальный поздравительный адрес от отдела. Хорошо, я согласен, а у кого опять юбилей? Ах, у Пети Овсищера! Ладно. Счас я чего-нибудь эдакое сварганю:

Уважаемый Пётр Ильич!

Вы пришли на наше предприятие в 1956 году, ровно через 80 лет после того, как Ваш знаменитый тёзка написал балет «Лебединое озеро», а сегодня, в столетнюю годовщину создания оперы «Евгений Онегин», мы празднуем Ваш 50-летний юбилей. В промежутке между этими датами, когда Ваш предшественник сочинял «Вариации на тему рококо», «Струнный квартет №3» и «Симфонию №4», Вы успешно защитили диссертацию, стали руководителем лаборатории и наконец начальником отдела.

Дорогие Пётры Ильичи! Поздравляя сегодня вас со всяческими юбилеями, мы хотим отметить, что любим вас не только за это.

Коллектив отдела 1076

А в адресе к 60-летию начальника монтажного участка Бори Шимкевича я даже стишками расстарался:

Уважаемый Борис Иванович!

Вам с охоткой, вам без лени,

Вам легко паяется.

Было дела по колени,

А теперь – по горло…

Ну а 3 января 1990 года, в день своего 60-летия, я и себе написал приветственный адрес и прочитал его в многолюдном конференц-зале, где обычно вручают юбилейные тюльпаны и произносят поздравления:

Уважаемый Анатолий Давидович!

Ваш гигантский стаж

Нас бросает в раж,

И, согласно аж

КЗОТу,

Обнимаем Вас,

Поздравляем Вас,

Посылаем Вас

В ….. !

Конечно, я сделал вид, что печать неразборчива, и последнего слова в стишке не произнёс. Ну а дальше обнаглел и заявил, что никогда всерьёз не считал себя инженером, а всю жизнь главным моим занятием были стихи.

В общем, вскоре любопытные сотрудники устроили мне в том же конференц-зале поэтический вечер, после которого активисты общества «Книголюб» решили издать мой стихотворный сборник в типографии предприятия.

Время шло. Экономика рушилась. Страна разваливалась. Бумага дорожала. Гекачепистские танки тарахтели на улицах столицы. Народ митинговал. А я метался от наборщиков к начальнику множительного отдела, от него к главному инженеру предприятия и оттуда снова к наборщикам. И вот наконец достал с антресолей, где всякий хлам, старый дерматиновый кейс, присобачил к нему сделанные из дюралевых лыжных палок четыре ножки – и торговый столик готов. Осталось разложить в нём мой рифмованный товар под названием «Я – демон-шут» и придумать какой-нибудь наглый рекламный плакатик… Ага: «Этой книге стихов суждено стать библиографической редкостью. Продаёт автор. Цена: бедным – 25 руб., богатым – 50 руб.». Так. Ну а уж за стихотворными автографами дело не станет:

Времена свободы, здравствуйте!

Путы старые постылы,

На дворе эпоха гласности

Вопиющего в пустыне.

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые,

При сём своей премудрой выи

В мирских тисках не защемил.

И назавтра ровно в восемнадцать ноль-ноль, стараясь не глядеть людям в глаза, я выполз со своим самодельным столиком на Невский проспект.

Невский проспект–1992

«Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет всё. Чем не блестит эта улица – красавица нашей столицы? Я знаю, что ни один из бледных и чиновных её жителей не променяет на все блага Невского проспекта. Не только кто имеет двадцать пять лет от роду, прекрасные усы и удивительно сшитый сюртук, но даже тот, у кого на подбородке выскакивают белые волоса и голова гладка, как серебряное блюдо, и тот в восторге от Невского проспекта. А дамы! – О, дамам ещё больше приятен Невский проспект. Да и кому же он не приятен? Едва только взойдёшь на Невский проспект, как уже пахнет одним гуляньем…»

Ах, Николай Васильевич, что бы увидел ты сегодня, поворотя в своей долгополой крылатке с Малой Морской улицы на чётную линию Невского проспекта! Едва достигнув Казанского моста, попадёшь ты в строй сидящих локоть к локтю уличных торговцев, продающих, как на ярмарке в Сорочинцах, свой мелкий розничный товар; босоногие цыганки с младенцами на закорках, крест-накрест перепелёнатыми грязной шалью, преградивши путь, станут голосисто выпрашивать подаяние, тряся тебя за полу, так что не всякая прачка отстирает потом с неё сальные пятны; темноокие юноши восточного вида шёпотом предложат тебе российские червонцы в обмен на твои итальянские лиры. О, держи с ними ухо востро: неровён час напустят они тебе в глаза туману, как Даниловым козакам злой Катеринин отец, подсунувший в цепи вместо запястий сухое дерево. А далее, шествуя вдоль Невского проспекта, не гляди, Бога ради, на противную его сторону, где у Гостиного двора, скрытого от очей длинным глухим забором, бойкие хлопцы с жёлто-чёрным прапором торгуют домодельным товаром под названием «Mein Kampf». Но вот уже и переход под Садовой улицей, где дебелые негоциантки держат в плетёных корзинках пискливых котят и греют за пазухою щенков дворовой породы, где шум и толкотня, где толпится народ вкруг уличной гитары, как в старину вкруг слепого бандуриста, и где в сторонке три престарелые певуньи зарабатывают на хлеб насущный протяжными русскими песнями. Далее, далее пойдём – мимо притихшей лавки Елисеева, мимо горстки перекупщиц французского амбре на углу Караванной улицы, и вот, наконец, нашему взору предстанет одинокий пиит, сидящий за тонконогим столиком и продающий свои рифмованные «Записки сумасшедшего» – «Этой книге стихов суждено стать библиографической редкостью. Продаёт автор. Цена: бедным – 25 руб., богатым – 50 руб.».

Сколько ждали в сумраке бесправия,

Сколько звали, только всё зазря…

Наконец взошла она – заря,

Как и полагается, кровавая.

Картинкой, перевёрнутой, как в линзе,

Живём не так, как положил Мыслитель:

Сознанием уже в капитализме,

А бытием ещё в палеолите.

Слева от меня, у аптеки, с самого утра сидит потупившись скорбная нищенка с тремя детьми. Сейчас у неё обеденный перерыв. Две оживлённо болтающие напарницы в синтетических курточках доставили ей бутерброды, чай в термосе и новую смену детей.

Так редко обедаем бедствуя,

Что скоро верблюжьим шажком

В раскрытое Царство небесное

Взойдём сквозь иголье ушко.

Кругом рэкетиры, кругом чинодралы,

Кукуем на жидком чайке…

Мы бедные люди, но наши доллaры

Зашиты в запасном чулке.

Бедно одетый худощавый небритый юноша с яростным фанатическим огнём в зрачках говорит сиплым сорванным голосом:

– А можно мы напишем музыку на ваши слова? Только вот гонорара мы заплатить не сможем, мы непрофессионалы, играем в кинотеатре в Красном Селе, денег почти не зарабатываем. А сейчас мы пишем рок на трилогию Толстого.

– Ладно, – говорю, – валяйте. Дай вам Бог прославиться и разбогатеть.

– Нам ничего не нужно, кроме музыки, а семьи лишь бы кое-как прокормить.

Хлеб наш насущный, Боже, даждь нам днесь.

И мыслю я с надеждой зачастую,

Мол, как бы изобресть чего поесть…

Измыслю – эрго существую.

Встаём во мгле, чтоб стать как Лондон,

Как Бонн, Торонто и Лимож.

С своей бомжихою голодной

Выходит на дорогу бомж.

– Здравствуйте, извините, пожалуйста, – подходит невысокий сухопарый блондин, – я вот тут хожу, присматриваюсь к этой книге… Я врач из Карабаха. Понимаю, что тут не благотворительная организация, но у меня только десять рублей… Я здесь на лечении после ранения и завтра улетаю обратно.

– Как вас зовут? – спрашиваю и подписываю ему книгу: «Станиславу Налбандяну с пожеланием победы».

Взбеленились, доброту поправ,

От имперской страсти ошалели.

Чутко дремлет под стеною прах –

Все мы вышли из его шинели.

Я достаю из широких штанин

(Без абхаза и без гагауза)

Конечную плоть как ошмёток руин

Советского Союза.

Пожилой, мрачного вида человек купил книжку, помолчал, а потом угрюмо спрашивает:

– Скажите, вы здесь из тщеславия или нужды? Вам не противно здесь сидеть?

– Интересно, – отвечаю, – только сегодня утром я объяснял одному, который задал мне тот же вопрос, что, мол, собираю бесценный материал, делаю глубокий социологический срез, пятое-десятое, но ведь он молодой, без опыта, а вы-то понимаете, что я сам греюсь около этого огня, что я стал гораздо лучшего мнения о своих соотечественниках и мне уже не так страшно.

Он слушал сначала хмуро, потом доверительно, потом поддакивая и подсказывая слова, потом стал трясти мне руку:

– Ну давай с тобой по-морскому рукопожмёмся. Удачи тебе!

Вернутся к столу расстегай и ушица,

Икра и селянка, блины и кулич,

Лишь надо учиться, учиться, учиться

Не так, как в гробу завещал нам Ильич.

Когда страна иссохшая взойдёт цветущей клумбою,

Очнётся-оклемается, отпустит поясок,

Тогда народ не Брэдбери и не Агату глупую –

Державина и Флейтмана с базара понесёт.

Ну вот, лежит теперь передо мной этот «социологический срез», и надо его как-то систематизировать. Попробую.

ЗАБУЛДЫГИ

Взъерошенный, как воробей, молодой беззубый бомж спрашивает, протягивая мне монету:

– Слушай, это что?

– Это четверть доллара, – говорю, – можешь загнать по нормальному курсу один к двумстам сорока. Смотри не продешеви. – Он обрадовался и побежал к мальчикам, ошивающимся около обменных пунктов. Вскоре возвращается. Спрашиваю: – Ну, обменял?

– Да-а, дали трюльник, маловато, конечно… Ну ни хера, ещё заработаю. Мы тут с Лёхой у Дворца пионеров стёкла в машинах протираем. Малолетки, правда, хлеб отбивают, пионеры грёбаные. Да я их всех раскидал – знаешь, я какой сильный. А Лёха закеросинил, валяется около автоматов, так что я пока свободный. А просить – это не по мне. Видел, у исполкома дед просит? Картонку под коленки постелил и кланяется, вроде безрукий, а сам руку под пинжаком за спину заклал. Семьдесят лет, а здоровее нас всех.

– Ну а ваучеры вы с Лёхой получили? – спрашиваю. – Ты что, ничего не знаешь про ваучеры? Их всем дают, только кто без определённого места жительства, зарегистрироваться надо. Так что получай, загонишь потом за десять тысяч.

Тут появился злой протрезвевший Лёха:

– Пошли работать, хватит балаболить…

Приземистый, сильно запущенный толстяк с чемоданом и авоськой, полной бутылок, спрашивает надорванным басом провинциального трагика:

– О чём стихи? Философские есть? – Склоняет над книжкой гривастую голову, замотанную грязным бинтом, и вдруг с трагическим подвыванием, сотрясающим стёкла в витрине Книжной лавки, начинает вещать: – О-о-о-о-о! Какое величие духа:

Здесь свет Асклепия горит

Огнём эпохи птероящера,

Здесь всё о склепе говорит,

Здесь волен дух сюда входящего!

– Ого, – говорю, – какой тембр. А кто вы по профессии?

Ухмыляется:

– Я раньше вещал: «…вождь всех народов, гений всего прогрессивного человечества, генералиссимус Советского Союза великий Сталин!»

– А по профессии всё-таки кто? Диктор?

– О-о-о, – тянет на нижнем регистре, – куда только меня не заносило… М-м-м! Какое величие духа:

Здесь мук кровавые следы,

Здесь каплет жизнь сквозь иглы капельниц…

Рядом останавливается небритый хмырь в сапогах и пиджаке, надетом поверх майки:

Щуплый человечек покачивается над книжкой:

…разлетались щепой,

Гуляли на свадьбах, блевали из окон… –

­

Из Книжной лавки выходит деловая чета с кошёлками книг для перепродажи. Одеты в когда-то изящное, добытое на помойках, изрядно бывшее в употреблении шмотьё. Мужик красивый, седой, только лицо в каких-то сплошных изъязвлениях. А баба похожа на сильно пьющую самку снежного человека. Говорит сожителю:

– Дай денег, я в булочную сбегаю.

Тот достаёт толстую пачку двадцатипятирублёвок, отдаёт. Подходит ко мне, спрашивает разрешения посмотреть книгу:

– Да-а. Хорошо пишешь. Хорошо. Я обязательно куплю, если баба денег даст.

Тут к нему подбегают приятели, тоже с кошёлками:

– Слыхал? Васька загнулся. Евоная баба к нему пришла, а от него уже воняет.

Встревоженные смертью Васьки, отошли в сторону булочной и обратно уже не вернулись.

Из аптеки, ковыляя, выходит и садится на подоконье витрины длинная фигура в резиновых явно тесных сапогах. В руке какой-то тёмный пузырёк. Со страшной гримасой отвращения судорожно проглатывает содержимое пузырька и долго сидит опустив голову. Потом замечает меня:

– Тебя как зовут? Анатолием? А меня Николаем. У тебя стихи? Ну, Толюн, подари мне книгу, я тебя на всю Россию прославлю. Христом-Богом прошу, ну хочешь, на колени встану? Ей-богу, на колени становлюсь!.. Вот спасибо, только надпиши: Николаю Иванову. Граждане! Это мой друг! Он мне книжку подарил, я его на всю Россию прославлю!

И на следующий день он пришёл с другим забулдыгой, отличавшимся от моего нового самозваного кореша тем, что в пьяном виде был склонен не к истерике, а к благодушию. Он уже знал, что я осчастливил его друга, подарив ему замечательную книгу, и готов был меня отблагодарить:

– Тебе какую песню спеть? Ты какие песни любишь? Душевные? Споём душевную…

Светлой луной озарённый

Старый кладбищенский двор,

А над сырою могилкой

Плачет молоденький вор:

«Ах, милая, милая мама,

Зачем ты так рано ушла?

Ушла бы чуть-чуть бы попозже,

Отца-подлеца бы нашла…»

И они долго пели мне душевную песню про то, как злой прокурор осудил молоденького вора, не зная, что это его сын, а потом плакал над его могилкой, а потом и сам был похоронен на том же старом кладбищенском дворе.

Напуганная публика в этот день ничего не покупала.

БЕЗУМЦЫ

Стеснилась грудь его. Чело

К решётке хладной прилегло,

Глаза подёрнулись туманом,

По сердцу пламень пробежал,

Вскипела кровь. Он мрачен стал

Пред горделивым истуканом…

А я и не представлял, что за последние сто шестьдесят восемь лет такое количество тронутых умом появилось в нашей северной столице.

Вот к столику подходит отечный крупный человек в мини-кепочке:

– М-м-м. Демон-шут. Я ведь тоже шут и ещё демон. Дело в том, что в будущем году я буду самодержцем России Николаем Кровавым. Но Россия будет не страна, а планета. Сейчас она называется земля, а тогда будет называться Россией. А я буду называться Николаем Кровавым. И одновременно я буду сатаной, что, как известно, соответствует демону. И в этом качестве я буду шутить: в один день по моему мановению умрут все президенты и все генералы. И пять миллиардов людей. Я вот сейчас доказать это не могу, но в будущем году вы увидите. Я ведь не бросаю слов на ветер: всё, что я говорю, уже запротоколировано у психиатра – я четыре раза сидел в сумасшедшем доме. А купить вашу книжку я не могу: я ведь пенсионер. И на работу меня не берут, потому что у меня три диплома: техникум, институт и диссертация. Мне и говорят: «Нет, такой умный нам не нужен».

Подбегает неспокойная, как ртуть, молодая женщина. На голове плейеровские наушники с оборванным болтающимся проводом. Через плечо спортивная сумка. Предлагает купить у неё золотую цепочку. Усмехаюсь в ответ:

– Вы думаете, на мою выручку можно золотые цепочки покупать?

– А что у вас, книжки? Можно посмотреть? Мгм…

Ах, когда-то в гостинице «Выру»

Я лобзал приотельную выдру,

А теперь, когда плоть вроде бантика,

Наплевать, что отпала Прибалтика.

Да, конечно, на это цепочку не купишь… – Делает несколько шагов в сторону, но тут же возвращается и спрашивает быстрым полушёпотом: – А в Прибалтику как проехать, не знаете?

– В Прибалтику? Ну, наверное, в ОВИР надо сначала…

– А где ОВИР?

– Да тут, в переулке Крылова.

Ах, эта непостижимая русская женщина, способная не только укротить скачущего коня и войти в горящую избу, но и на всю ментовскую банду – казачью по форме, жидомасонскую по содержанию – положить то, чего от природы напрочь лишена!

– Тору, конечно, не исповедуете, – раздаётся надо мной голос, принадлежащий нервному набрильянтиненному брюнету в тёмных очках, – ну что ж, а пророк Даниил давно сказал: «Во рту будет горько, и проглотить нельзя», – это же жвачка! И вертолёты он пророчил, и всё, что окружает нас. Посмотри на солнце – видишь галии? Вон, вон они, их много! Мене, текел, упарес! Я сейчас из Риги, а был в Бундесе и там в психушке лежал. Когда пересёк германскую границу, меня американцы засекли, но я петлял, и от «хвоста» отделался, и прямо в бундесовскую психушку! А они по-русски ни слова, но слово было вначале, и это слово – «ОНО», потому что симметрично, как фигура Лиссажу, поэтому у французов все ударения на последнем слоге, а у латышей на первом. А знаешь, где прячутся наши души? Все застенчивые в кошках, а наглые в собаках, и всё не так просто, и я тебе скажу: не убивал Каин Авеля, не убивал он брата своего! А во мне сейчас страшная сила, я всё могу исполнить! Вот я беру тебя за руку, и в тебя вливается эта сила, – ну говори, чего тебе не хватает?

– Таланта, – отвечаю, глядя в его тёмные очки.

– Таланта? А не боишься груза славы? О-о, я испытал славу, я был на самой её вершине – и ох как разбился! С вершины славы – прямо в бундесовскую психушку…

…И он по площади пустой

Бежит и слышит за собой –

Как будто грома грохотанье –

Тяжёло-звонкое скаканье

По потрясённой мостовой…

Мимо меня по мостовой неспешно проходит человек с транспарантом: «Прекрасен Наполеон, могучи его победители – Россия и Турция».

ПОЭТЫ

О, сколько их – вдохновенных, незрячих, влюблённых в свой глагол!

Тщательно убранная блондинка, сильно перевалившая за бальзаковский возраст, долго стоит рядом со мной и читает по толстой тетрадке свои стихи. Она шла на рынок, но по дороге набрела на мой пост, вытащила из хозяйственной сумки свою поэтическую тетрадь – и вот…

– Я раньше была барменшей, а вышла в третий раз замуж, бросила работу – и вдруг на меня как будто снизошло! Я мужа провожу на службу, дочку в школу – и за тетрадку! Иногда пишу по десять стихов в день!

В доме, знамо, нужна печка

Да горячий самовар.

Не стучи, моё сердечко,

Ах, душистый вьётся пар.

Увенчает наше счастье

На трубе резной венец.

Хорошо, коль в доме любят

И хозяин молодец, –

ну как, нравится? А вот я за границу ездила к подруге – послушайте, что написала:

Залечи в глуши

Ты следы от ран,

Жди, повымерзнет таракан.

Осенясь крестом,

Освяти свой дом

И наполни счастья трудом, –

ну как, нравится? Лучшая подруга – стала теперь за границей такой же жмоткой, как они все… Ладно, я схожу на рынок, а на обратном пути ещё почитаю.

– Здравствуйте, – подходит ко мне худой невзрачный человек, – я вот смотрю, у вас написано: «Библиографическая редкость». Остроумно придумали, а как продаётся?

– Спасибо, с грехом пополам. А вы, я вижу, тоже продаёте – и тоже стихи?

– Да, я вот написал продолжение «Евгения Онегина», с девятой по четырнадцатую главу. Если хотите, я вам подарю – вот, пожалуйста: Евгений Башнин. Фантазии на тему «Евгения Онегина». Тираж тысяча экземпляров – ещё бoльшая библиографическая редкость, чем ваша.

Ох, не удалось Александру Сергеевичу уничтожить конец своей бессмертной поэмы! Рукописи, оказывается, не горят, а получают достойное продолжение в трудах вдохновенных потомков. Кого, вы думаете, встретил Онегин в Виннице по пути из Одессы в Петербург? Никак не догадаетесь – Оленьку Ларину! Она как раз шла к портнихе и рассказала ему, что сестра её Танюша овдовела. А потом Онегин познакомился с Оленькиным супругом – бравым подполковником, князем Вронским, а тот по дурости передал с Евгением тайный пакет своим приятелям-диссидентам в Петербурге. Ну, в общем, когда началась эта декабрьская заварушка, Онегина как миленького замели, и он схлопотал свои десять лет без права переписки. Таня ему в тюрягу, конечно, всякую вкуснятину стала таскать:

Евгений, в камеру явившись

И вскрыв увесистый пакет,

Стал есть (вкуснее пищи нет!),

Лишь соку сладкого напившись.

Здесь сыр, печенье, колбаса…

Всё это с жадностью вкуша…

Ну а через пять лет Онегина сослали в Кострому, Танюша, не будь дура, тут как тут, купили дом и стали спокойненько жить-поживать:

Но… продолжалось то недолго:

Татьяна двойню родила.

Как радостна она была!

Ждала момента слишком долго

Того, когда смогла прижать

К груди дитя… Она есть мать!

Евгений очень рад детишкам:

«Живей растите, малыши.

Любовь приобретайте к книжкам

Для просвещения души.

Читать и слушать их старайтесь

Внимательней, не отвлекайтесь…

Тогда и выйдет толк из вас,

Чем и порадуете нас».

Высокая, измождённая, неулыбчивая женщина по имени Лина Доминиковна интересуется, во что мне обошлось издание:

– Я, знаете, тоже стихи пишу, но издаться – вот проблема. А я как раз нашла американское издательство – бесплатное! Если хотите, позвоните мне, только не обращайте внимания, если вам грубо ответят: у меня сын пьяница.

Грузный хромой мужчина с палкой говорит:

– Я уже покупал вашу книгу – для дочки. Ничего пишете. Но я могу любое ваше стихотворение так переделать – ахнете! Мне много раз предлагали напечататься, только чтоб чуть доработать. А я не могу. Вот как вылилось – так и всё. В этом смысл поэзии, чтоб сразу чувства передавать, как нахлынут. А вот Пушкин – не понимаю, как же так? Ведь гений, а такой каторжный труд! Зачем?

БИЗНЕСМЕНЫ

Рядом со мной на подоконье витрины плюхается загорелая веснушчатая женщина, скидывает туфли, закуривает.

– Ффу, набегалась. То получаю деньги, то отдаю, то получаю… Я сама из Мурманска. Хотите сигаретку? А книжку можно посмотреть? Мгм… ничего. Только вот о любви вы зря не пишете. А мне нравится о любви. Но я всё равно покупаю. Вас Анатолий зовут? Вот я хотела бы с вами поговорить. Если я к вам зайду сегодня часов в десять – ничего? А жена у вас тоже еврейка? Я обязательно хочу с вами поговорить. А переночевать у вас можно?

Чем-то сильно озабоченные два деловых джентльмена несутся мимо и, привлечённые рекламой, делают внезапную стойку. Открывают книжку на стихотворении «Год 1812-й».

– Это вы написали? – удивлённо спрашивает один. – Гм… так сколько же вам лет?

– Ну тебя, слушай, – теребит его второй, – не до поэзии сейчас.

Побежали дальше.

Справа от меня за широким раскладным лотком раскинула свои сети книжная торговка Люба – крашеная обольстительница лет шестидесяти с пламенной волосяной кичкой и хищной напомаженной улыбкой. Цены заламывает на порядок выше магазинных, поэтому торгуется легко и может сбросить червончик-другой:

– Пожалуйста, «Гарики на каждый день» – сто шестьдесят рублей! Дорого, говорите? А потому что дефицит, нигде их нет и даже на книжном рынке нет! – Только сегодня утром в магазине «Искусство» я видел эту книгу, изданную тиражом сто тысяч экземпляров по цене тридцать пять рублей, поэтому слушаю Любину рекламу с любопытством. – А вот книга об Инессе Арманд! Красавица, знала пять языков, имела пятерых детей! Бросила мужа, детей и спуталась с Лениным! Сто восемьдесят! Хотите «Донжуанский список Пушкина»? Сто пятьдесят! Не надо делать из него святого! Ну и что ж, что он болел венерическими болезнями? И правильно делал! Я ночами не сплю – читаю, чтобы знать, что продаю! Я два факультета окончила, преподавала логику и психологию! У меня есть минусы, но достоинства перевешивают все недостатки! Я прямая, честная, порядочная! – Когда рядом нет покупателей, она раскрывает свою биографию шире: – Я не прочь при случае и потрахаться. У меня был любовник-венгр, приглашал к себе в Будапешт. Я в ОВИРе упрашивала, чтоб записали меня на десять лет моложе – отказали бляди. Я и выпить люблю. В Гостином «Смирновская» недавно была всего за двести пятьдесят рублей! У меня такая кожа – загляденье: мягкая, бархатная! Вы что продаёте? Свои стихи? Бедным за тридцать, богатым за шестьдесят? Ох, какая прелесть, покажите. Я плачy как бедная, я ещё сегодня не расторговалась. Граждане, покупайте! У него замечательные стихи – о дружбе, о любви, о нашем прекрасном городе!

Тут подошёл пьяненький бородач с двумя бутылками пива, купил у меня книжку, откупорил бутылки, из одной стал прихлёбывать сам, другую поставил мне на столик. Люба говорит:

– Вы бутылки не выбрасывайте, давайте их сюда, сестра у меня любит их сдавать.

У входа в обменный пункт целый день снуют кавказские мальчики, перекупщики валюты. Время от времени разыгрываются маленькие трагедии – вот прибегает плачущая иностранка:

– Он мне дал five вместо five hundred! Вы не видеть он?

Откуда мне видеть «он», их много, все похожи, да я и не смотрю по сторонам. Сижу, стишки сочиняю:

Непросто угнаться за логикой Ленина,

За мыслью, идущей неторным путём:

Сначала сказал, что Россия беременна,

А трахал нещадно потом.

В какой-то особенно невезучий день прекращаю бессмысленное сидение и начинаю собираться домой. Подходит один из мальчиков:

– Слушай, даю тридцать.

– Да я уже чемодан сложил, неохота открывать.

– Слушай, зачем открывать, я так даю: ты целый день сидел, ничего не продавал. За твой труды, только не обижайся…

СЕМИТЫ

Грузный седой человек – этакий начальник цеха крупного завода – берёт книжку:

– Ну вот, наконец-то увидел хоть одного не уезжающего еврея. А то бегут, бегут – молодые, здоровые! Что они, этой шпаны, что ли, боятся у Гостиного? Засранцы, не то поколение. Посмотрю ваши стихи – как они, лучше моих или хуже. А хотите, я вам свои почитаю:

Шли фашисты в атаку со зверским лицом,

Рвали небо сигнальной ракетой,

Но стояли евреи упорным кольцом

На окраинах чёрного гетто, –

ну как, подходяще? Вот то-то. Я, правда, сам не воевал, я с 39-го по 54-й в лагерях срок мотал. А знаете, за что? За воровство. Еврей-карманник – видели такое когда-нибудь? Я всю Колыму от звонка до звонка пропахал. Вот Шаламов пишет, что охрана обливала его на морозе водой и катала, как сосульку. Да это ж враньё: на Колыме вода на вес золота. Мы бригадой в тридцать человек всю смену таскали воду из ручьёв – а они очень низко под сопками, – промывали этой водой песок и за двенадцать часов намывали полтора грамма золота.

– Что это вы тут пишете? – обидчиво косится на меня читатель плотного тевье-молочниковского телосложения. – Вот: «Сенаторов зверский джаз-банд поправкой грозит твердолобой». А? Почему твердолобой? Таки замечательная поправка: хотите с Америкой торговать – отпустите евреев. А вы пишете «твердолобой».

– А что здесь обидного? – говорю. – В Библии, например, написано: «Мы народ жестоковыйный», так что ж, вы теперь будете на Создателя Библии обижаться?

– А-а-а, ну тогда другое дело…

–Вы кто по национальности? – стремительно подходит молодая улыбающаяся женщина.

Не успеваю осмыслить вопрос, как она решительным жестом залезает в своё соблазнительное декольте и начинает что-то усиленно искать. Может, собирается отдаться на религиозно-национальной почве и грудь ищет? Так чего её искать – вон она вся на поверхности. Наконец выуживает отливающую золотым блеском звезду Давида на цепочке и радостно рапортует:

– Я из Донецка! Я у вас покупаю!

Обрюзглая женщина протягивает мне сторублёвую купюру и заговорщически бормочет:

– А! Азохнвей!*

Я ухом не веду, деловито отсчитываю сдачу:

– Считайте.

– А! Что там считать, не тысяча же!

«Ку-ри-лы наши! Ку-ри-лы наши!» – раздаётся неожиданный крик над ухом, и мимо нас проплывают красные знамёна, портреты любимых вождей – Ленина и Сталина – и самодельный корявый лозунг: «Япония, прекрати свой гнусный шантаж!»

– Что же вас так мало? – вдруг оживает моя азохнвейщица, размахивая моей книжкой. – Я рада, когда несут Ленина! Я против Санкт-Петербурга! Курилы наши!

И зачем ей эта земля обетованная? Кого она туда собирается тащить за собой? Надо взглянуть. И вот 18 сентября по случаю праздника Весёлой Торы я направляюсь к хоральной синагоге со своим столиком и обновлённой рекламой: «Товары в дорогу. Продаёт автор. Цена 30 шекелей». Я не долго ждал у храма, вскоре появился народ – провинциальный, тяжеловесный, мрачный, жестоковыйный, без улыбки взирающий на мой шутливый плакатик. Вот-вот закричит он: «Варраву на свободу! Свободу Варраве! Курилы наши!» Я не стал дожидаться развязки, сложил свой шаткий столик и неслышными шажками удалился.

АНТИСЕМИТЫ

Суровая женщина с тонкими сжатыми губами полистала книгу и спрашивает:

– Вам нравится здесь жить?

– Да, я здесь родился.

– Нет, я имею в виду не Петербург, а Россию.

А-а-а, вон ты куда, голубушка, клонишь, ну хрен я тебе дамся:

– А что, – говорю, – мой прадед отслужил николаевскую солдатскую службу и в 1862 году получил от государя вид на жительство в Санкт-Петербурге, дед и отец здесь родились – почему же мне должно не нравиться?

– А как жили ваши предки? Хорошо?

– А как живут отставные служивые, так и жили.

– М-м-м… видите ли… сейчас в России первую скрипку на всех престижных должностях играют не русские, к сожалению.

– Ну и как вы считаете, моя должность престижна?

Посмотрела на меня, тяжко вздохнула, безнадёжно махнула рукой и ушла.

Мрачный пьяный с умным испитым лицом и большим жёлтым фингалом на скуле заглядывает в книжку:

– Хорошие стихи, я обязательно приобрету, хоть евреев и не люблю. Я антисемит. Вот будет варфоломеевская ночь – и всех тогда из автомата. Кто русского царя убил, а? Ты только не обижайся.

– А хули на тебя обижаться, если ты русской истории ни хрена не знаешь: кто убил Александра Второго? А Павла Первого? А Петра Третьего?

– Ну ладно, – говорит примирительно, – дай мне книжку, я тебе потом деньги отдам.

– На кой мне твои деньги, тебя как зовут?

– Борис.

Надписываю книжку: «Борису с напоминанием, что Бог есть любовь» – и отдаю ему.

Он садится рядом на витринное подоконье, читает.

– Ты из ЛЭТИ? – спрашивает. – Я тоже, но в 59-м окончил. Вот надо же, все из ЛЭТИ в искусство ушли. Да-а. А ты на таком высоком уровне пишешь, что это быдло тебя не поймёт.

В меру поддатый владелец небрежного джинсового прикида достаёт толстый бумажник:

– Сдаётся мне, вы не любите эту страну.

– Ошибаетесь, люблю. Вот посмотрите стихотворение «Год тысяча девятьсот отъездной»:

Меж правдой и плахой вражда,

Блажные цари-самодуры,

Напевов и плачей волшба,

Высокие тайные думы…

– Гм… Нда… Ну что ж, хорошие рифмы. Я, вообще-то, антисемит, хоть и еврей. Вот удирают в Израиль, а я хочу организовать русско-жидовскую партию, чтобы всем вместе здесь бороться друг за друга и за свои права. Каждый имеет право на одну стопятидесятимиллионную долю общего богатства. А то в 86-м году мы с приятелем лес пилили – по двенадцать часов в день. В другой стране стали бы миллионерами! А тут что? Ну купили по машине… Ладно, вот организую партию – тебя обязательно возьму. Будь здоров.

Главный тренер «Спартака» Доменико Тедеско высказался о своем образовании.

– Вы знаете пять языков. С немецким, итальянским и английским все понятно. А как выучили испанский и французский?

– В детстве у меня был друг, мексиканец по имени Тито. Он был вратарем в нашей команде. Я слышал, как он говорит со своими родителями. Именно тогда я выучил первые слова на испанском, и мне понравилось.

Французский изучал в школе, но сейчас использую его не так часто. Только в общении с Жиго. Испанский требуется чаще, ведь у нас есть Понсе, Айртон. Ларссон неплохо знает этот язык. Андреас Хинкель играл в «Севилье» и тоже говорит по-испански на хорошем уровне – могу с ним практиковаться.

– У вас серьезное образование: вы отучились по специальности промышленный инжиниринг, затем стали магистром наук. Всегда были отличником?

– Нет, в школьные годы бывало иначе. Я учился в итальянской школе. Дорога к ней пролегала через соседний городок, и футбольное поле там было прямо рядом с автобусной остановкой. Часто я видел в окно, как ребята играют в футбол, и выскакивал из автобуса. Бегал с мячом вместо уроков, а потом ехал домой и выслушивал от родителей все, что они обо мне думают, – рассказал Тедеско.

У учительницы первого класса возникли трудности с одним из учеников.
Она спросила: «Что с тобой, мальчик?»
Мальчик
ответил: «Я слишком умный для первого класса. Моя сестра в третьем, а я
умнее ее! Думаю, я тоже должен учиться в третьем!»
Для учительницы
это было уже слишком. Она повела мальчика к директору и объяснила всю
ситуацию. Директор подумал и сказал мальчику: «Я проведу тест, и если ты
не сможешь ответить на какой-нибудь из вопросов, то вернешься обратно в
первый класс, и будешь вести себя хорошо».
Мальчик согласился.
— Сколько будет 3 х 3?»
— 9
— Сколько будет 6 х 6?
— 36
И так было с каждым вопросом, на который, по мнению директора,
третьеклассник должен знать ответ. Тогда директор повернулся к
учительнице и сказал: «Думаю, мальчик может пойти в третий класс».
Тогда преподавательница ответила, «У меня тоже есть свои вопросы:
— Что есть у коровы в количестве 4, а у меня только 2?
Мальчик, после паузы ответил:
— Ноги
— А что есть такого в твоих брюках, чего нет в моих?
— Карманы
— Что твердое и розовое — когда входит, и мягкое и липкое — когда
выходит?
Директор остолбенел с раскрытыми глазами, и не успел опередить ответ.
— Жвачка!
— Что делает мужчина — стоя, женщина — сидя, а пес — на трех лапах?
Теперь глаза директора на самом деле выпучились широко, но прежде чем он успел, что-то сказать, мальчик ответил:
— Подает руку
— Теперь я задам 7 вопросов из разряда КТО Я?: Ты вставляешь в меня свой кол. И я становлюсь мокрой раньше тебя?
— Палатка
— В меня входит палец. Лучший мужчина получает меня первым?
— Обручальное кольцо
— У меня тугой стержень. Мой конец вонзается. В движении я дрожу?
— Стрела
— Какое слово в английском языке начинается с F и заканчивается на K и означает много жара и волнений?
— Firеtruck» (Пожарка)
— Какое слово начинается с F и заканчивается на K? Если этого нет,
тебе приходится работать руками?
Fork (Вилка)
«Это есть у всех мужчин, у кого-то это длиннее, у кого-то короче.
Мужчина дает это своей жене, после свадьбы?
— Фамилия
— У какого органа нет костей, есть мышцы и много вен. Он пульсирует и отвечает за занятия любовью?
— Сердце
Директор с облегчением выдохнул и сказал учительнице:
Отправьте нах@й его прямо в университет!!! На последние 7 вопросов я сам ответил неправильно!

Записи созданы 7201

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх