Так думала бабушка ввиду своего

БАБУШКИНА ШКАТУЛКА. I.

Лия Павловна любила сама стирать пыль у себя в комнате. Кроме того, что таким образам её вещи всегда сохранялись в идеальной чистоте, это помогало ей отгонять печальные и скучные мысли, которые одолевали её по тысяче причин.

За этим же занятием застал её и Антон Васильевич Белогоров, зашедший в её комнату, как старый знакомый всего семейства и большой друг самой Лии Павловны.

— Опять чистоту наводите? по моему, это даже не совсем патриотично обладать такою немецкою чертою!

— Простите, я не даю вам руки: в пыли вся.

— Ничего, я подожду.

Девушка присела на подоконник, держа в одной руке полотняную тряпку, другою — поддерживая на коленях довольно большой чёрный ящичек.

— Что это у вас за ящик? я будто прежде его не видел!

— Вот и не видели! вы думаете, что вы знаете все мои вещи, а у меня есть секреты.

— Даже от меня?

— Вы что-то стали очень самонадеянны, Антон Васильевич.

Белогоров подошёл ближе к девушке. Она сидела спиною к свету, и рыжеватые завитки на шее казались совсем красными на солнце.

— Старинная вещь?

— Не знаю. Я в этом не понимаю.

— Ручаюсь, что письма от Фомушки!

Лия помолчала; потом серьёзно ответила:

— Нет, это не письма от Фомушки. Это бабушкина шкатулка.

— Зачем же она у вас?

— Бабушка дала мне её и велела открыть после смерти. Вот и ключик,

— Романтично!

— Да, если хотите.

— И вы не знаете, что в ней находится?

— Конечно, нет. Откуда же мне знать?

— Я думал, что Настасья Петровна сказала вам.

— Нет, бабушка ничего не говорила.

— И это не Фомушкины письма?

— Да нет же! какой вы, право!

— Но брать-то в руки эту шкатулку можно кому-нибудь, кроме вас?

— Ну, конечно.

Антон Васильевич принял ларчик и незаметно взвешивал его на руках, делая вид, что рассматривает перламутровую инкрустацию, изображавшую двух голубков, с большим трудам тащивших, хлопая крыльями, на широкой ленте перламутровое же сердце.

— Мило! — заметил он, ставя ящичек на подоконник. Потом добавил:

— Может быть, это — деньги.

— Может быть.

— Вы не любопытны.

— Я думаю, всякий будет не любопытен, если это связано со смертью другого человека, да ещё такого, как бабушка.

— Да, но вы могли расспросить Настасью Петровну.

— Зачем? Она бы сама сказала, если бы могла. А я, правда, не любопытна. Я даже не хочу знать, почему вас это так интересует.

— Меня? ну, просто, как вашего друга.

Лия давно уже принялась опять за свою пыль, перегоняя молча гостя с кресла на кресло. Наконец, он заметил, улыбаясь:

— Ну, знаете, Лия, вы несносны с вашей тряпкой, как полотёры!

— А зачем вы ходите ко мне во всякое время? Сидели бы с дядей Митей.

И она хлопнула тряпкой чуть не по голове Белогорова.

— Нельзя даже поговорить с вами!

— Отчего нельзя? Мы же говорим.

Лия остановилась.

— Ну, что же вы хотели сказать?

— Знаете, Лия, что? не меньше пятисот тысяч!

— Что такое?

— В этой шкатулке, если это деньги.

— Ах, вы всё ещё о бабушкиной шкатулке. Как это вас интересует.

— Натурально!

— А меня так нисколько!

— Вас ничто, кроме Фомы Михайловича, не интересует.

— Не знаю… нет… интересует… Но я ведь люблю его.

— Тем более должна вас заботить материальная сторона вашей будущей жизни. Ведь Завьялов совсем ничего не имеет.

— Ну так что же?

— Будет очень трудно.

Лия нежно тёрла стекло маленькой фотографии, где был изображён безусый молодой человек в военной форме, будто хотела протереть её насквозь. Она спросила нежно и ласково:

— Сколько вам лет, Антон Васильевич?

— Мне?

— Да, вам.

— Тридцать два года.

— Отчего же вы такой старый? старше бабушки.

— Благодарю покорно! Вот и будь после этого старым другом.

Белогоров шутил, но, кажется, несколько обиделся, или, во всяком случае, огорчился. Девушка протянула ему руку, забыв, что она в пыли, и ласково добавила:

— Не сердитесь! Я знаю, что вы хороший человек и меня любите. А шкатулку я спрячу, она слишком вас нервит, как я вижу.

II.

Лия Павловна считала себя как бы обручённой Фомушке Завьялову, хотя до его отъезда на войну у них ничего не было сказано ни о свадьбе, ни о любви по настоящему. Было ухаживание, но от других флиртов Лии этот отличался только тем, что он был последним по времени, и тем, что он прервался до некоторой степени насильственно отъездом молодого человека. Она не думала, должна ли она сохранить верность уехавшему, но само собою вышло, что разлука, частые письма, опасность, которой подвергался Фомушка, некоторая романтичность положения невесты, у которой жених на войне, всё так завлекло Лию, что она подлинно переживала и волнения, и радости, и страдания настоящей любви. Бабушка и дядя с тёткой, у которых жила Лия Павловна, сирота, относились, по-видимому, довольно равнодушно и легко к этому роману, не ставя никаких препятствий, но и не поощряя его особенно. Впрочем, Настасья Петровна иногда долго смотрела на внучку, когда после писем с войны последняя казалась особенно влюблённой и растроганной, потом привлекала её к себе, гладила по рыжим волосам, целовала и вздыхала, приговаривая:

— Ах, деточка моя, деточка!

— Что, бабушка?

— Ничего, жалко мне тебя.

— Чего же жалко?

— Потом ты сама узнаешь! — говорила бабушка как-то загадочно, и Лия Павловна не допытывалась, что значат эти слова.

Этот короткий разговор происходил ещё давно, задолго не только до того, как Белогоров увидел у Лии бабушкину шкатулку, но даже до того, как Настасья Петровна передала её внучке. Теперь, вот уже две недели, старушка лежала в занавешенной спальне и ждала смерти, хотя, по уверению доктора, не страдала никакою опасное болезнью, а просто была стара и слаба.

Кстати о Белогорове. Он, действительно, был старинным другом как бабушки, так и дяди Мити, а следовательно, и Лии. Она знала и помнила его ещё с детства и считала стариком, так как он был на четырнадцать лет старше её. Ей до сих пор не приходило в голову, что Белогоров, в сущности, молодой человек, который может, как и все, влюбиться, вести роман и, вообще, считаться в качестве кавалера. Как это ни странно, в первый раз Лия об этом подумала именно, когда у них зашёл разговор о бабушкиной шкатулке, тогда же в первый раз она и разглядела, как следует, Антона Васильевича. По правде сказать, у него было очень приятное лицо, несмотря на слегка длинный нос и поредевшие спереди волосы. Даже больше, Лии Павловне показалось, что говоря о том, что он её любит, Белогоров имел в виду не совсем обыкновенное чувство. Впрочем, всё это как-то смутно представлялось девушке, не доходя до определённого сознания, в котором она давала бы себе отчёт.

Лия Павловна медленно обрывала листки отрывного календаря, иногда мельком прочитывая сведения, меню и анекдоты, напечатанные на оборотной стороне. Вероятно, она читала машинально, потому что озабоченное и печальное выражение её лица нисколько не менялось. Она даже как будто не заметила, как вошёл Антон Васильевич и стоял уже совсем близко около неё.

— Что это вы делаете? — спросил Белогоров, но девушка ничего не отвечала, словно не слышала, так что гость ещё раз повторил:

— Что это вы делаете, Лия Павловна?

— Обрываю календарь.

— Благодарю вас, это я и так вижу. Но почему такая предусмотрительность? У нас ещё только пятое марта, а вы уже срываете десятое, одиннадцатое, двенадцатое. «И жить торопится, и чувствовать спешит»? Или вы высчитываете, когда может придти письмо от Фомушки, и наказываете дни, когда заведомо этого произойти не может?

— Я это делаю для бабушки, — ответила серьёзно Лия, внимательно взглядывая на Антона Васильевича.

— Для Настасьи Петровны? Но позвольте: по-моему, как это ни печально, но она лежит почти в беспамятстве и едва ли наблюдает за числами.

— Да, она слаба, но, наоборот, очень интересуется, когда будет десятое марта.

— А что такое десятое марта?

— День рождения бабушки.

— А!

— Вы не думайте, что она ждёт своего рождения, как праздника. Нет, она ждёт смерти.

— Странно!

Лия Павловна опять взглянула на собеседника и начала серьёзно:

— Ещё в молодости, когда бабушка была барышней, ей было предсказание, что она умрёт, когда ей минет семьдесят лет в день своего рождения. Конечно, она не всё время об этом думала, но последние гады всё чаще и чаще вспоминала это давнишнее предсказание и, наконец, теперь каждую минуту умирает раньше, чем пришла сама смерть.

— Конечно, много значит самовнушение. Я не особенно верю в предсказания.

— Вот для того, чтобы избегнуть самовнушения, я и обрываю календарь.

Лицо Антона Васильевича изобразило удивление.

— Как вы не сообразительны! Ну, я хочу обмануть бабушку, уверить её, что день рождения прошёл, опасность миновала, и пора выходить из своей занавешенной спальни. Она потеряла счёт дням в полутемноте… когда она спит, мы переводим часы… Она верит. Она думает, что десятое марта уже прошло.

— И что же, ещё не поправляется?

— Не очень.

— Значит, это не самовнушение.

Лия Павловна просительно взглянула на Белогорова и произнесли с волнением:

— Вот мы и увидим. Это не проба, но дело идёт о жизни бабушки, которую мы все так любим. Знаете, хватаешься за соломинку. Доктор ведь сказал, что у неё нет особенной болезни, она просто слаба и сама себя убивает предчувствиями.

— Конечно, будем надеяться, что всё обойдётся хорошо. Старушка поверит и поправится.

Антон Васильевич утешал Лию как-то равнодушно, будто думая о другом, но она, казалось, тоже не очень обращала внимание на утешения Белокурова. Если нельзя было догадаться, о чём задумалась девушка, то гость отчасти выдал своя мысли, вдруг спросив:

— Ну, что же, Лия Павловна, вы ещё не узнали, что находится в шкатулке Настасьи Петровны?

— Нет, откуда же, — ответила, не оживляясь, Лия, потом заметила: — если бы меня так не огорчила болезнь бабушки, я бы могла найти, что нет худа без добра. С некоторых пор дядя и тётя страшно изменились ко мне. Я ничего не говорю, они всегда были очень милы и родственны по отношению ко мне, но эти дни меня даже трогает их заботливость и предупредительность. Если бы я сама не была расстроена, меня бы поразила такая перемена.

— Да? вот видите! — неопределённо заметил Антон Васильевич и, не дожидаясь ответа, продолжал более определённо:

— Может быть, они что-нибудь знают и считают вас богатой наследницей?

Лия сделала брезгливую гримасу, пожав плечами. Антон Васильевич взял тихонько руку девушки и нажал другим тоном:

— Вы не думали, о чём я вам говорил?

— Я что-то не помню, чтобы вы мне говорили что-нибудь такое, о чём нужно было бы не забывать!

— А вы припомните!

— Решительно не знаю! Опять что-нибудь насчёт бабушкиной шкатулки?

— Нет, насчёт моих чувств к вам.

— Боже мой! но ведь а л же, Антон Васильевич, знаете меня чуть не с колыбели!

— Так что же? Разве это обстоятельство делает невозможным чувство любви?

— Я не это хотела сказать. Но как-то странно: знаете меня чуть не пятнадцать лет и вдруг сейчас только заметили, что любите меня. Это смешно!

— Может быть, и смешно. Но прежде вы были девочкой, ребёнком, теперь же выросли и можете выслушивать подобные признания. И потом…

— Что потом? — с живостью подхватила Лия и не без лукавства добавила:

— Теперь я богатая наследница? Видите, как опасно приписывать другим низкие побуждения? Обвинение сейчас же может обратиться на вашу собственную голову. Я шучу, конечно, Антон Васильевич, и знаю, что вы — человек благородный и вполне уважаемый. Я привыкла к вам, верю, что и вы расположены ко мне, имели время меня рассмотреть, но разве этого достаточно для любви?

— Для влюблённости, может быть, и не достаточно, но я говорю о любви и имею в виду не мимолётное какое-нибудь увлечение. К тому же, если бы я был уверен, что не вызову ваших насмешек, я бы вам признался и во влюблённости. Знаете, когда я ухожу от вас, я всегда перехожу на ту сторону улицы посмотреть на ваши освещённые окна. Иногда просто, возвращаясь поздно домой, я делаю крюк, чтобы только увидеть свет в вашем окне… четвёртое от трубы, третий этаж. У себя я воображаю, почти вижу вас, с вашей походкой, вашей улыбкой, тихо входящей в мой кабинет. Вы нежно говорите: «пойдём пить чай», в руках развёрнутая книга, которую вы читаете, в волосах зелёная лента… Почему зелёная, не знаю… Вероятно потому, что вы несколько рыжеватая всё-таки… Конечно, глупости! Я не гимназист.

Антон Васильевич поцеловал руку Лии и умолк. Та сидела молча, вся красная.

— Милый, Антон Васильевич, благодарю вас. Для меня это неожиданно… И потом…

Она остановилась, будто сама позабыла, что же «потом». Затем быстро добавила:

— И потом — ведь я люблю Завьялова!

— Я могу ждать, я не прошу быстрого ответа.

Антон Васильевич встал, сделавшись вдруг каким-то официальным и привлекательным. Даже пожал руку церемонно.

— Вы только не сердитесь, хорошо? Пожалуйста, не сердитесь! — твердила Лия с пылающими щёками.

III.

Настасья Петровна, действительно, чувствовала себя гораздо лучше. Она велела поднять шторы, откинуть занавески, и в комнату, где летуче пахло камфорой, до сумерок свободно вливалось мартовское солнце. Лия всё время находилась с бабушкой, почти не думая об опасности. Признание Белогорова сделало, вообще, её менее чувствительной ко всему, что не касалось непосредственно её сердечной судьбы. Она не переставала нежно любить Настасью Петровну, но как-то и она сама, и её болезнь для Лии отошли на второй план. И она думала не только не о том, вероятно, о чём думала бабушка, но даже не о том, о чём последняя говорила, сидя в кресле перед незанавешенным окном.

— В самом деле, как люди глупы! Поверила таким пустякам! Какое, ты говоришь, число-то сегодня?

— Четырнадцатое.

— Ну вот! Десятого я помереть должна была, а я живу себе, да живу. Всех перехитрила и смертный час свой проспала. Теперь хоть ангел мне что предреки, я не поверю. Сказали, как первую звезду увидишь, так и дух вон, а она, голубушка, как живая, горит, а мне хоть бы что! и не думаю на тот свет отправляться.

Лия думала, что бабушка бредит, так как она сама не видела никакой звезды на сумеречном, но ещё совсем светлом небе.

— Где же, бабушка, звезда?

— Как где? да что ты, Лиюшка, хуже меня сидишь, а глаза у тебя молодые. Вон, над крышей блестит, маленькая.

Девушка посмотрела в окошко, но всё-таки никакой звезды не увидела.

— Завтра гулять выйду! — заявила вдруг Настасья Петровна.

— Конечно, бабушка, — согласилась Лия, несколько удивлённая таким поворотом разговора, но бабушка чего-то забеспоксилась и стала шарить вокруг себя руками.

— Что вам, бабушка?

— Как темнеет рано теперь; не поспеешь позавтракать, уж и темно.

Внучка тревожно осмотрелась, не замечая никакой особенной темноты, но Настасья Петровка всё не успокаивалась и продолжала:

— И звезда куда-то пропала, закатилась что ли?.. Лия! Лия! — вдруг закричала она, — куда ты ушла?

— Я здесь, бабушка.

— Что же я тебя не вижу?

— Бабушка, бабушка, что с вами?

Настасья Петровна поднялась, будто слепая, и, ощупывая воздух перед собою, ступила шага два. Потом остановилась и так же громко проговорила:

— Вижу, вижу! И тебя вижу, и звезду всё вижу!

Господи, да ведь сегодня же десятое марта.

— Нет, нет, бабушка, сегодня четырнадцатое! Голубчик, сядьте! звезды нет никакой, успокойтесь, милая! — шептала Лия, стараясь оттащить Настасью Петровну от окна, где теперь уже ясно горела звезда. Вдруг она почувствовала, что бабушка как-то странно потяжелела и склонилась ей на руки. Наконец, ей удалось снова посадить бабушку в кресло, но, кажется, Настасье Петровне было уже всё равно, сидеть или стоять, светит ли звезда или нет, какое сегодня число и, вообще, всякие такия обстоятельства, которые могут интересовать только живого человека.

IV.

Правду говорят, что беды не ходят в одиночку. Не поспели ещё похоронить Настасью Петровну, как Лия Павловна получила известие о смерти Фомушки. Она упала без чувств и неделю была больна, но потом сделалась снова будто прежней Лией, только никогда не говорила о Завьялове и перестала читать военные известия. Её даже сердило несколько, что домашние словно щадили её горе и относились к ней с осторожностью, как к больной. Она очень горевала о Фомушке, но к этой грусти присоединялась и сладость, обожание какого-то далёкого, умершего, полуотвлечённого, может быть, несуществующего героя. Так мечтают о лорде Байроне, и можно влюбиться в Печорина или, не дай Бог, даже в Демона. Печаль о самом Фомушке Завьялове с его руками и ногами, простым лицом и простым сердцем, куда-то исчезла, дав место сладкой и дремотной верности. Лия не гнала этого чувства, хотя и предполагала смутно его опасность.

Антон Васильевич бывал не чаще обыкновенного и с девушкой говорил мало, совсем не упоминая о своём признании. Что же касается до шкатулки, то первою о ней вспомнила Лиона тётка.

Как-то сидя вечером за столом, где и Лия Павловна читала книгу, она вдруг спросила, будто невзначай, но некоторая робость показывала, что вопрос этот давно уже был готов слететь с её губ, да сна всё не решалась.

— А что, Лия, ты ещё не смотрела бабушкиной шкатулки?

— Какой?

— Которую Настасья Петровна передала тебе с тем, чтобы ты сама открыла её после бабушкиной смерти.

Тётушка мелко перекрестилась.

— Ах, той! нет ещё. А что?

— Ничего. Я просто так вспомнила.

— Сегодня посмотрю, — ответила Лия, помолчав.

На следующее утро почему-то весь дом встал необыкновенно рано, будто дожидаясь результатов Лииных изысканий. А та, как нарочно, спала, во всяком случае, не выходила из своей комнаты чуть не до полудня.

V.

В ящике было письмо, адресованное на имя Лии, связка старых писем и две тетрадки в розовом коленкоре. Денег или ценных бумаг никаких не оказалось.

Девушка разорвала конверт и остановилась; воспоминания о Настасье Петровне и почему-то о Фомушке вдруг стали такими яркими, что первые строки она читала затуманенными от слёз глазами.

— «Дитя моё, конечно, я должна была бы тебе раньше сказать то, что пишу теперь, но стыдно было. Глупо. Всё равно ты узнаешь из этих бумаг про свою бабушку всё, что она хотела было скрыть и что, может быть, помешает тебе вспомнить о ней так безмятежно и ласково, как ей хотелось бы. Лишу это не как признание (ты мне не духовник и не судья), а как пример к предостережению. Ты, Лиечка, теперь уже в таком возрасте, что не сегодня завтра переменишь свою судьбу. Всё-таки главное в жизни всякой девушки есть брак. Ведь это на всю, может быть, долгую жизнь! Верь мне и не слушайся одной страсти. Я сама знаю эту радость и гибель, это проклятье! Я узнала её, будучи уже замужем за дедом твоим, и только любовь к нему спасла меня, да и то не совсем, от страсти. Конечно, не всегда мы властны в своём сердце, в своём теле, но нужно знать, на что идёшь, что выбираешь: трудный, страдный путь (не скрою, и радостный минутами, ах, какой радостный!), или среднюю ласковую дорогу. Думай об этом, выбирая мужа. Да, выбирай ого с расчётом. Говорится: «холодный» расчёт, а у тебя пусть он будет не холодный, а любовный, тёплый, снисходительный, но всё же расчёт, иначе не будет счастья, какого я тебе от души желаю. Ты — нежная: страсть тебе и не по плечам. Поступай, как захочешь, но не забудь совета бабушки, которая так много перенесла от глупого, неудержимого и страстного сердца. Как прочтёшь, всё сожги. Ты одна будешь знать грех мой. Верую, что ничего худого тебя не постигнет в жизни. Твоя бабка Анастасия Курятина».

Из писем и дневника Настасьи Петровны складывался печальный, страстный и трагический роман 70-х годов между уже замужней женщиной, любившей своего мужа, и молодым офицером (Павлом, фамилии нигде не было), убитым в турецкую кампанию. Не положи смерть конца этой истории, неизвестно, чем бы она кончилась.

Лия Павловна долго сидела над раскрытой шкатулкой, силясь представить себе такое милое лицо бабушки молодым, на котором горел бы и пропадал румянец страсти. Потом собрала всю кипу бумаги и сожгла в печке.

VI.

Всех, конечно, удивило сообщение Лии, что в шкатулке ничего не оказалось, — Настасью Петровну никто не помнил шутницей, — но так как в завещании бабушкой никто не был забыт, то к девушке не приставали, и скоро Бис случай со шкатулкой был забыть. Дольше всего его помнил, как оказалось, Белогоров. Уже летом он спросил раз Лию:

— Вы меня испытываете?

— Как это?

— Насчёт шкатулки Настасьи Петровны. Хотите посмотреть, не изменюсь ли я, увидав, что там не было денег. Но я не изменюсь и повторяю своё предложение.

Лия махнула рукой.

— Какое там испытание! Там, право, не было ни полушки. Но я вам верю, что вы не рассчитывали на пятьсот тысяч. Да если бы и рассчитывали, беда ещё не велика: ведь и я сама вам нравлюсь! Но всё-таки признайтесь, что обратить на меня внимание вас побудила мысль, что я богатая невеста.

— Может быть.

— А теперь и без денег берёте, узнавши меня? Антон Васильевич поцеловал Лиину руку.

— Ну что же? я согласна. Бедная бабушка!

Антон Васильевич не понял восклицания Лии, так как не знал, даже не предполагал, какая тайна хранилась в бабушкиной шкатулке.

Катя, 32 года. Потеряла маму в 17 лет.

Мама скончалась скоропостижно. История эта очень темная. Неизвестно, что произошло на самом деле. Существуют две противоположные версии. По версии ее мужа, она покончила с собой. По версии нашей семьи, это он ее убил. В ее черепе было две пули. Никаких отпечатков пальцев.

Завели уголовное дело. Я была единственной в семье, кто умела пользоваться компьютером. Меня заставляли печатать описание тела. Было ощущение, будто у меня уже атрофировались все чувства. Следователи вытянули на свет все скелеты нашей семьи. Дело закончилось на «верхушке» власти. У моего отчима оказались большие связи, и дело закрыли с ремаркой: «Осталось двое малолетних детей . Вы хотите их еще и без отца оставить?»

За два часа до смерти мы разговаривали с мамой по телефону, обсуждали мой выпускной вечер и платье. Она сказала, что поможет его выбрать.

Вскоре после того как мама умерла, я получила фидбек от близких друзей о том, что всем надоело слушать, как я страдаю и переживаю, что я эксплуатирую эту тему. А я вправду часто хотела поделиться этой историей. Не знаю почему.

Я решила, что все. Действительно, никому это не интересно, никто с тобой не собирается переживать это событие так, как ты его переживаешь. Бабушке и дедушке я тоже запретила об этом упоминать. Много времени прошло с тех пор. Я приближаюсь к тому возрасту, в котором мамы не стало, и начинаю осознавать, что в своей жизни ничего не успела, не увидела, не узнала.

«Двое моих лучших друзей тогда просто исчезли. Они не появлялись, не звонили»

Не могу сказать, что в 17 лет я стала взрослой. Годами я отрицала все, что произошло. Для меня она не просто болела или скончалась на моих глазах. Она просто утром села в машину с детьми, с отчимом, помахала мне рукой – и все, они уехали. Больше я ее не видела живой никогда.

На похоронах все люди стали настоящими. Это, наверное, единственный момент в жизни, когда я видела их истинные лица. Смерть очень меняет всех вокруг тебя.

Я готовилась тогда к поступлению. Мне позвонила моя репетитор по философии, сказала, что придет на занятие. Я ответила, что мама умерла и что я заниматься больше не буду. Она помолчала несколько секунд и сказала, что надо дальше заниматься и что она придет. В тот момент я подумала, что она сумасшедшая.

На похороны пришел весь класс. Не знаю, заставили их или нет. Двое моих лучших друзей тогда просто исчезли. Они не появлялись, не звонили. Мне нужна была их поддержка. Я не знала, что с ними. Через год я начала общаться с одним из них снова, но он так ничего и не объяснил.

Хорошо помню, как к нам домой на похороны пришла директор школы, стала посреди комнаты и говорила таким менторским тоном, как на партсобрании: «Мы должны все держаться. У многих умирают и матери, и отцы, но жизнь продолжается». Я набросилась на нее и стала кричать, чтобы она убиралась.

Мне стыдно сейчас. Опять вспоминаю слова про «вот эти твои рассказы, ты устрашаешь людей, нафига это все, это никому не нужно, это твои личные переживания, это не делает тебе ничего хорошего, нужно переживать их внутри». Через год после ее смерти у меня появились две очень близкие подруги. Мне всегда было обидно, что они не знают ее. И потом я встречала людей, с которыми я хотела ее познакомить, но это было невозможно. Я пыталась ее воскресить своими рассказами. Но людям не особенно понятно, почему ты говоришь о человеке, которого они не знают.

«Что я хотела делать всю первую неделю? Включить музыку. Слушать музыку. Но ведь нельзя, не положено, траур!»

Был июль. Я была в черном шерстяном гольфике. Я стояла на коленках, меня никто не трогал, гроб засыпали землей. Я думала, что если сейчас брошусь в могилу, то уйду за мамой вслед. Хочу ли я этого? Решила, что все-таки нет.

Когда мама умерла, мне в тот же день пришла очень странная мысль в голову: «Теперь я полностью свободна от всего. Теперь только я распоряжаюсь своей жизнью. Мне больше никто ничего не будет диктовать. Я собираю свои вещи и уезжаю в Питер». Но мне сказали: «Нет, ты должна поступать в университет в Минске, иди сдавай экзамены».

Что я хотела делать всю первую неделю? Включить музыку. Слушать музыку. Но ведь нельзя, не положено, траур! Я подумала, что нет, я должна. Начала слушать очень много музыки и готовиться к поступлению. Понесла документы и столкнулась со своим новым статусом. В графе «родители» было указано, что матери нет, а отец со мной не живет. Девочка, которая принимала документы, сказала: «Вы должны подавать на льготы». Она начала мне совать какие-то бумаги и подозвала замдекана. А он начал на меня орать: «Приходят тут всякие, просят каких-то льгот». Я выскочила оттуда. Потом меня вернули, но я сказала, что никаких заявлений подавать не буду.

Я сдала экзамены, поступила в университет и решила вообще никому не рассказывать эту историю. Я буду как все. В начале сентября, когда случилась первая общая попойка и все стали задавать друг другу разные вопросики, первое, что у меня спросили: «Скажи честно, а это ты та девочка, у которой нет мамы?»

На первом курсе у нас был экзамен по психологии. Мне попался вопрос про психологические защиты. Я что-то рассказываю, а потом преподаватель мне задает вопрос: «А какая у тебя психологическая защита? Поставь себе диагноз». Я не задумываясь говорю: «Отрицание». – «Да, верно. Ты отрицаешь что-то очень важное в своей жизни как несуществующее».

Прошло два года. Я стала активно заниматься музыкой и писать песни. Они были, конечно, невеселыми. Меня несло. Все те описания тела, которые я печатала тогда на компьютере, я не могла больше носить в себе и начала в подробностях рассказывать, как все тогда произошло.

«Я не могу плакать, когда кто-то умирает. Я просто отключаю какую-то часть эмоций»

Бабушке привезли тогда все мамины вещи, в которых она была, и сказали, чтобы она их постирала. Я помню, как она стоит в ванной, стирает мамины джинсы, а ванная вся в крови. Она сливает воду, снова стирает – и опять. И так несколько раз. Я потом носила эту одежду. Думала, что это придает мне силы и мне теперь вообще ничего не страшно. Я теперь могу все и никто не смеет меня обидеть. Такая вседозволенность. Потому что ты получил от смерти привет, у тебя забрали самого близкого человека. Сейчас бы я так не стала делать, наверное.

В 18 лет мама обрезала свою косу. Бабушка ее хранит.

Хорошо помню, как дед подсунул мне книгу про Beatles и сказал: «Вот знаешь, у Леннона мама погибла, когда ему было 17 лет».

Долгое время у меня висел большой мамин портрет. Я сняла его буквально неделю назад. Никто не спрашивал, кто это, но все внимательно на него смотрели. Мой возраст менялся, и если раньше люди думали, что это моя мама, то потом – что это моя девушка.

Теперь это неважно. Не нужны портреты, ничего не нужно. Ты никогда не будешь прежней, никогда этого не забудешь, но это будет трансформироваться. Если раньше это была просто жуткая боль, то сейчас – стойкое ощущение недосказанности. Я понимаю, что у меня нет самого близкого друга, которому я могла бы сказать все и который бы меня понял.

Я себя постоянно готовлю к смерти бабушки с дедушкой. Они самые близкие и родные для меня люди. Есть еще родственники, конечно, но не такие близкие. Я пыталась ответить на вопрос, что сделать. Успеть поговорить обо всем? Решить какие-то нерешенные вопросы? Нет. «Сегодня у нас самый счастливый день с тобой. Мы будем делать то, что хотим. Не будем решать никаких вопросов». Невозможно решить все вопросы, все равно что-то останется. Чем дальше, тем больше я пытаюсь деда обнимать и гладить по голове. Я задаю ему вопросы, которые не смела задавать раньше. Обсуждать все темы, которые были закрытыми.

Конечно, я все это делаю для себя. Чтобы было легче. Все, что ты можешь сейчас сделать, ты можешь сделать для себя. Воспоминания ведь не для коллекции существуют. Успеть сделать то, что приносит удовольствие тебе и человеку, который рядом. Жить так, как будто бы ничего не происходит.

UPD: За последние сутки нам написало множество людей, стремящихся помочь собаке, о которой рассказывает героиня интервью. Рады поделиться хорошей новостью: с нами связались друзья хозяйки этого пса и сказали, что они его забрали и с животным всё в порядке.

Во время задержания она шла, как кинозвезда по красной дорожке: гордо выпрямившись, в красном платье, предлагая силовикам цветы. Казалось, еще секунду — и начнет раздавать автографы.

Публикация от KYKY.org. Ничего Святого (@kyky_org) 26 Сен 2020 в 6:12 PDT

Мы нашли эту женщину: ее зовут Ольга. Она живет в столице и работает педагогом-психологом. Ее задержали в субботу во время женского марша, а отпустили вчера — дома ждали маму 7-летняя дочь и 4-летний сын. В интервью для LADY Ольга рассказала о том, что с ней произошло и какие события этому предшествовали.

— Ольга, когда смотришь видео с вашим задержанием, возникают смешанные эмоции. Это красиво, но и очень странно одновременно. Почему вы так поступили?

— По роду занятий я практикующий психолог, работала с ребятами, которые были участниками страшных событий, происходивших с 9 по 12 августа. Да я и сама — так получалось — становилась невольным свидетелем некоторых ситуаций, происходивших в городе. И как я могла после этого оставаться дома? Поэтому в субботу я оказалась на марше, можно сказать, по зову совести.

А про то, как я шла, когда меня задержали… Волей-неволей приходится пропускать такие события через себя. И в результате ты или выгораешь, или находишь в себе некий стержень, который тебя держит. Я понимаю мотивы тех людей (силовиков), которые ведут себя так, как они ведут, но не принимаю их. Единственное, что я им могу противопоставить — моя смелость.

Точнее, даже так: гордость белорусских девушек и чувство собственного достоинства — единственное, что мы можем противопоставить этой системе. Я белорусская женщина, я мать, я вышла на марш, потому что по-другому просто не могла. Мне нечего стыдиться, я горжусь этим.

Но также мне очень больно. Вчера, когда меня выпустили, я узнала, что после меня в этот день задержали мою маму и двоюродную сестру. И они до сих пор остаются в заключении: маме дали трое суток, а двоюродной сестре — 10. Самое ужасное, что картинку с их задержанием АТН показало в вечернем эфире. Маму задерживали вчетвером, как будто бы она может своими маленькими кулачками чем-то навредить специально подготовленным людям.

— А как к вам относились задерживающие вас люди?

— Очень быстро в Сети появилось видео моего задержания. А у них есть с собой телефоны, они, как я поняла из разговоров, подписаны на телеграм-каналы. Понятно, что они сразу увидели это видео.

Никто из сотрудников ОМОНа не хамил, не кричал на задержанных девушек. Подавали мне руку, когда я выходила из автобуса. Можно сказать, мы «мило общались». Правда, зачем-то они нам говорили, что совсем скоро меня и других отпустят.

В какой-то момент мне начало казаться, что нас они боятся больше, чем мы их. Хотя это мы — беззащитны, безоружны, именно они не показывают свои лица.

В Советском РОВД нас отвели в подвал, поставили там лицом к стене. Когда девушкам стало плохо от усталости (мне в том числе), нам дали стулья. Потом был ЦИП. Это как плохой санаторий. Камера грязная и неубранная. Туалет жутко пах. Конечно, мы первым делом навели порядок, как могли. Белорусские женщины могут и свинарник превратить в пять звезд. (Смеется.) Обращение было корректное до вчерашнего утра, когда заступила новая смена и пришел другой надзиратель. Вел себя агрессивно, оскорблял. Когда я его попросила вести себя достойно, отпустил в мой адрес грубую сальность.

— То, что у вас маленькие дети, было аргументом?

— В соседней камере сидела женщина Фатима, у которой пять детей, вместе со мной — мать троих детей. И их отпустили позже меня.

Я очень переживаю за девушку (она сидела со мной в одной камере), которую забрали из перехода, где она выступала вместе с друзьями — уличными музыкантами, пела «Муры». Ее зовут Нина Матушкина. Так вот, у этой девушки, как я поняла, какое-то заболевание пищеварительной системы, она не может нормально есть. Характерное дыхание с запахом ацетона, очень худая.

Ей присудили 13 суток. Мне кажется, последствия для здоровья могут быть серьезными. А еще, представляете, у нее есть собака, которая осталась в квартире одна. И ни у кого из знакомых нет от этой квартиры ключей. Катастрофа, на мой взгляд.

— Ваше заключение закончилось вчера. С какими последствиями?

— Штраф в 30 базовых. Вы даже не представляете, как меня встречали, когда я выходила из ЦИП на Окрестина. Очень хочу поблагодарить волонтеров, которые постоянно там находятся. Они делают невероятно важную работу, помогают не просто не утратить чувство веры — они помогают жить. Я знала, что когда бы я ни вышла — пусть даже ночью, — я не окажусь одна на улице, за мной приедут и отвезут домой. Волонтеры собрали для меня передачу (муж был в командировке, а папа в спешке не успел собрать нужные вещи). Эти неравнодушные люди передали мыло, теплую кофту… Это были настоящие драгоценности там, за решеткой.

— Многие побывавшие на Окрестина 9, 10, 11, 12 августа говорят, что жизнь для них изменилась навсегда…

— Как я уже упоминала, я много работаю с людьми, которые прошли через Окрестина в эти даты. Знаете, после первого такого пациента, когда я пришла домой, меня просто колотило. А это был еще такой «легкий» клиент — 18-летний молодой человек, который, как он рассказал, ехал домой к маме, а его взяли и «не сильно били».

За этим парнем пришли и другие пациенты. И в общем-то, все случаи были про одно и то же: не могут выходить на улицу, даже дома не чувствуют себя в безопасности, не терпят никаких посторонних прикосновений: объятия собственного ребенка вызывают панические атаки. Этим людям ничего не сломали, у них не было страшных травм, и поэтому им, по их же словам, было стыдно обращаться к психологу за помощью. Ведь в отличие от других они вышли относительно целыми, хоть и в синяках.

После таких приемов я сама обращаюсь за помощью к коллегам, чтобы прийти в чувство.

— Вы говорили, что у вас есть и другая работа, в школе. Не секрет, что в последнее время отношения «учителя — родители» накалились. Чувствуете это на себе?

— Я работаю в группе продленного дня. Совсем недавно пришла сюда. У меня прекрасные отношения с коллегами и просто замечательные с родителями моих воспитанников. Если бы вы только знали, как они меня поддерживали все эти дни!

Но вместе с тем я действительно вижу, как родители и педагоги разделились на два противоборствующих лагеря. Родители тревожатся о том, что происходит с их ребенком в школе — а на самом деле ничего плохого не происходит. В школе детей учат, с детьми играют, общаются. Я, разумеется, не могу говорить о ситуации в других школах, но там, где я работаю, школа вне политики.

Но из-за недостатка обратной связи многие родители начинают фантазировать, додумывать. Подозревают, обвиняют учителей, иногда излишне агрессивно проявляя свое беспокойство. Никто из них не хочет встать на место другого, посмотреть на ситуацию глазами учителя или, наоборот, родителя. А страдают дети, которые находятся в эпицентре этого противостояния.

Очень похоже на развод. Папа с мамой развелись. Она говорит (из-за своих обид): «Папа — козел». А ребенок видит, что папа хорошо к нему относится, заботится о нем, и в голове у него начинается полная неразбериха: почему папа — козел, а ведет себя как нормальный человек? Так и здесь: дети страдают из-за того, что взрослые не могут поговорить нормально. Возможно, родителям невероятно сложно доверять теперь учителям, после того, что произошло. Но и учителям непросто сталкиваться ежедневно с агрессией и недоверием. Выход один: всем надо оставить политику за дверями школы.

— Женщины вашей семьи оказались в эти непростые дни в заключении. Что говорят ваши мужчины?

— Мой муж говорит: «Я горжусь тобой». Он ценит меня как личность. И тех женщин, что со мной сидели в камере, тоже ценят их мужья. А мы безгранично благодарны нашим мужчинам за это и в свою очередь ценим их невероятную силу духа, мужественность, которая не боится нашей силы. А ведь на них сейчас столько грязи выливают сексисты за то, что они «позволяют» своим женщинам ходить на митинги.

Мои родители всегда были очень активными людьми. И мне объясняли, почему нужно не молчать, почему важно быть неравнодушной. И бабушки у нас такие же активные были: и одна, и вторая. В белорусском языке есть очень хорошее слово — «годнасць». Я — годны, я — достойный. Так вот: и мои родители, и их родители — такие люди. Я не могла быть другой, ведь тогда это бы означало предательство.

— О чем вы мечтаете?

— Психология — моя любовь. В ней я нашла себя, свою реализацию, свою пользу обществу. Я бы очень хотела вернуться к некризисной психологии.

Я хочу носить каблуки, не думая о том, что не стоит их обувать, так как в них я не смогу бегать, да и в тюрьме будет неудобно.

Я хочу, чтобы из моей сумки исчезли перекись и бинты. Не хочу думать о том, что моя мама может уехать из дома на велосипеде и не вернуться. Не хочу мониторить постоянно мужа и названивать ему каждые пять минут, когда он по работе уехал в центр города.

Хочу, чтобы, объясняя своему маленькому сыну, кто такие люди в форме правоохранителей, я могла сказать: «Если с тобой что-то случится, а меня не будет рядом — ты всегда можешь обратиться к этому человеку». Хочу, чтобы слово «право» имело значение. Чтобы органы опеки заботились о детях, а не о красивой картинке. Чтобы мужчины не забыли о сегодняшней роли женщин. Чтобы прекратилось это домашнее насилие, которое внезапно распространилось на всю страну. Вот будущее, в котором я хочу жить. И я думаю, что это обязательно сбудется. Ведь когда-то я мечтала увидеть неравнодушных людей, которые не боятся брать на себя ответственность за свои поступки.

Записи созданы 7201

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх